В.И. Сергеевич. Древности русского права. Т. 1. Территория и население

Поддержать Штурмновости и Народное ополчение: ЖМИ!!!
  СОДЕРЖАНИЕ

Предисловия В.И. Сергеевича к предыдущим изданиям

КНИГА ПЕРВАЯ. Государственная территория

Волости - Города и пригороды - Земли - Возникновение и разложение волостей - Княжения, уделы - Несколько страниц из истории Ростовской волости - Отчины - Остатки старины в XVI и XVII веках - Политическая самостоятельность волостей - Соединение волостей - Возникновение Московского государства - Наименование нового государства царством Русским

КНИГА ВТОРАЯ. Население

Деление на свободных и рабов

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Несвободные

Холоп, раба, обель, добровольный холоп

I. Полные холопы

Холоп, собственность господина - Цена холопов - Последствия их вины - Устав Ярослава - Устав его сыновей - Влияние церкви на положение холопов Собственное холопов имущество Холопы - тиуны и ключники - Судьи - Адвокаты - Холопья честь - Собина холопов в московское время - Убийство холопа господином - Отношение холопов к третьим лицам - Установление - Прекращение

II. Кабальные холопы

Кабала - Служилая и ростовая кабала - Кабала докладная - Указ 1597 года - Свойства кабального холопства - Установление - Прекращение - Служилые кабалы без займа - Мнение о кабальных г-на Павлова-Сильванского

III. Заключение

Новости Уложения

IV. Рабство у других народов

В Вавилонии - У евреев - Магометан - И у германцев

ГЛАВА ВТОРАЯ. Свободное население

Люди и мужи

I. Смерды

Широкий и тесный смысл слова смерд - Юридическое положение смерда - Мнения ученых

II. Закупы

Значение слова Закуп Русской правды - Жилые записи - Мнения ученых - Закупен Псковской судной грамоты

III. Крестьяне

Значение слова - Крестьяне на владельческих землях - Их право перехода - Условия порядных - Крестьянские займы - Серебро ростовое и издельное - Покрута - Сроки найма земель - Отказ - Крестьяне на черных волостных землях - Их отношение к этим землям - Состав волости - Поселение новых крестьян на волостной земле и их права на свои участки - Отношение правительства к переходу черных земель к беломестцам - Крестьяне обрабатывают свои участки наймом и сдают их внаем другим крестьянам - Крестьяне имеют лавки и торгуют - Древнейшие ограничения крестьянского перехода - Постановления Судебников и Псковской судной грамоты - Последствия ухода крестьян не в срок - Беглые крестьяне - Отмена Юрьева дня - Урочные годы - Их отмена - Порядные XVII века - Записка во крестьяне - Ссудные записи второй половины XVII века - Новости Уложения - Мнения ученых о волостных землях - и об установлении крепостного права

IV. Изгои

Их юридическое положение - Значение слова - Мнения ученых

V. Численные люди, ордынцы и делюи

VI. Закладни

Это запрещенное состояние - Юридическое положение закладней - Акты укрепления закладней - Институт патроната на русской почве

VII. Купцы, гости, посадские люди

Купцы и гости по древнейшим свидетельствам - Торговля не есть дело только городских поселений - Специальная служба торговых людей - Посадские люди московских памятников - Положение московских гостей - Привилегии купцов в Новгороде и Москве - Мнения ученых

VIII. Огнищане, бояре, дети боярские

Значение слова боярин - Бытовое положение бояр - Они вольные слуги князей - У них право отъезда - Приказ на службу - Отказ от службы - Древнейшие стеснения отъезда - Записи о неотъезде и другие меры московского правительства - Последствия уничтожения права отъезда - Дети боярские - Привилегии бояр и вольных слуг Право вотчинного суда Кормления - Пути (значение выражения путь и путный боярин) - Пожалование земель

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Дворовые чины

Первоначальный состав княжеского двора - Состав двора московских государей

I. Бояре введенные

Они судят суд князя - Боярство им сказывается - Списки введенных бояр XV, XVI и XVII веков - Боярский суд первоначально единоличный, с Великого князя Ивана Васильевича на суде бояр дьяки, в XVI в. боярская судная коллегия - Они советники князя - Другие обязанности введенных бояр - Ближние бояре - Выход из введенного боярства - Жалованье

II. Окольничие

III. Дворецкие

Ключники дворские дворецкие Большого дворца звание дворецкого - почетный титул

IV. Конюшие

Конюшие Русской правды конюшие бояре их возвышение в конце XVI века ведомство Ясельничие

V. Крайние

VI. Казначеи

Казна - Круг ведомства казначеев

VII. Дворяне думные

Древнейшее значение дворян - Испомещение дворовых людей - Постепенное слитие дворян с детьми боярскими - Думные дворяне Термин „дворяне" в XVII веке - Их состав в XVII веке - Городовые дворяне - Московские дворяне - Большие дворяне

VIII. Оружничие

IX. Постельничие

X. Стряпчие с ключом

Чин стряпчего и разные его виды - Стряпчий с ключом

XI. Ловчие и сокольничие

XII. Печатник

XIII. Стольники

Двойственность их службы ближние стольники

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Дьяки

Писцы и дьяки - Дьяки-рабы - Дьяки приказные люди, дьяки веденные - Дьяки дворцовые и полатные - Возвышение дьяков с конца XV века - Дьяки в XVI веке новгородские московские приказные - Дьяки XVII века, приказные при государе - Боярской думе число дьяков их жалованье - Подьячие Дьяки худой чин - Дьяки возводятся в высшие чины

КНИГА ТРЕТЬЯ. Войско

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Древнейшее время

Обязательное и вольное участие в войне - Всесословность войска - Дворцовое войско - Дружина - Военное управление - Средства содержания: военная добыча денежные выдачи корм

ГЛАВА ВТОРАЯ. Служба в Москве

Военные задачи Москвы - Значение слова служба - Всесословность обязательной службы - Вольная служба - Постоянные войска - Средства содержания войск - Верстание - Шкала верстания его значение и последствия повторяемость - Денежное жалованье - Земельная дача - Виды службы - Определение размера службы - Последствия служебных обязанностей - Заключение


 


Предисловия В.И. Сергеевича к предыдущим изданиям

Только чтение подлинных памятников может дать живое понимание древности. В издаваемом ныне труде я представляю благосклонному вниманию желающих ознакомиться с русскими юридическими древностями ряд характерных мест из памятников.

В нашей истории замечается медленная, но постоянная смена явлений. В юридическом быте Московского государства можно найти следы глубокой старины, но в целом московские порядки отрицают старину.

Задача настоящего труда - выяснить первоначальное положение дела и проследить его до конца XVII века. На новых явлениях московской жизни я останавливаюсь, насколько они имеют прямое отношение к старине, отрицая ее или дополняя.

В отделе о населении речь идет и о дворовых чинах. Это потому, что двор московских государей является деятельным фактором, существенно изменяющим облик высших классов населения. Придворная служба, привлекавшая к себе все большие и большие силы, перерабатывает старых вольных слуг в те чиновные разряды населения, которые наполняют города и уезды Московского государства в XVI и XVII веках.

30 января 1890 г. С.-Петербург

Настоящее второе издание появляется в свет по прошествии целых одиннадцати лет с выхода первого. В этот длинный промежуток времени я продолжал изучать памятники нашей древности и по некоторым вопросам пришел к иным заключениям; в это время появились и новые труды по вопросам, о которых шла речь в моей книге. Это сделало необходимым кое-что переработать, а кое-что - дополнить. Всего более перемен потребовал отдел о крестьянском землевладении. Новое мое исследование этого вопроса войдет в первый выпуск III т. "Древностей", значительная часть которого уже написана; там же найдет место и дополнительный обзор литературы предмета. Здесь же я только исправляю прежде сказанное, приводя в согласие с новыми выводами. Отдел о думных людях согласован с тем, что говорится о Боярской думе во II т. "Древностей"; статьи о закладных людях и ссудных записях второй половины XVII века написаны вновь; есть перемены в статье о числяках, ордынцах и делюях и в других статьях. Отдел о службе дворян я предполагаю обработать вновь в связи с дворянским землевладением, а потому несколько страниц, посвященных этому вопросу в первом издании, не вошли во второе.

30 октября 1901 г.

Это третье издание также оказалось возможным кое-где исправить и дополнить. Некоторые поправки вызваны новым, сделанным мною в 1904 г., изданием Русской правды. Принятое в нем иное разделение статей Правды, чем то, которого держались прежние издатели, изменило самый смысл некоторых выражений этого памятника и вызвало необходимость иного их толкования, что я и делаю в настоящем издании. Другие изменения вызваны пересмотром текста второго издания, который и привел к необходимости некоторых перемен. Так, например, в объяснении встречающегося в памятниках выражения "издельное серебро" я нахожу теперь правильным только повторить мнение, высказанное Б.Н.Чичериным еще в пятидесятых годах прошлого века.

По части дополнений самое большое место отведено военной организации, о чем мне приходилось говорить и прежде всего частью в издании "Лекций и исследований" 1833 г., частью в журнальных статьях. Поразительное сходство некоторых статей Русской правды о холопах с древнейшим нам известным законодательством вавилонского царя Хаммурапи и навело меня на мысль сделать сравнение древнейшего русского права, относящегося к несвободным людям, с законами вавилонскими, еврейскими, мусульманскими и германскими; такой опыт сравнения я делаю в IV отделе I главы этого тома.

28 марта 1909 г.


КНИГА ПЕРВАЯ
Государственная территория

Наша древность не знает единого "государства Российского"; она имеет дело со множеством единовременно существующих небольших государств. Эти небольшие государства называются: волостями, землями, княжениями, уделами, отчинами князей, уездами; всего позднее возникает для них наименование государством.

Слово волость, иначе "власть", обозначает территорию, состоящую под одною властью.

Такое словоупотребление весьма обыкновенно нашим летописям. Начальный летописец, сказав об убийстве Свенальдича Олегом, древлянским князем, продолжает:

"И о том бысть межю има ненависть Ярополку на Олега, и молвяше всегда Ярополку Свенальд (отец убитаго, пользовавшийся доверием князя Ярополка): пойди на брат свой и приими волость его" (975).

Года через два Ярополк действительно предпринял поход против Олега, кончившийся поражением и смертью последнего. Описав погребение Олега, летописец заключает свой рассказ таким замечанием:

"И прия власть его Ярополк".

Под 1135 г. читаем:

"Юрий князь Владимирович... вда Ярополку Суздаль и Ростов и прочюю волость свою, но не всю* (Лавр.).

______________________

* Слово волость означает собственно всякую территорию, состоящую под одною властью, а потому одинаково употребляется как для обозначения целого государства, так и его административных делений, составляющих в правительственном отношении тоже одно целое, а также и для обозначения земель, состоящих в чьей-либо частной собственности, они тоже состоят под одной властью. В тексте речь идет только о волости в смысле государства.

______________________

В 1149 г. после победы у Переяславля, одержанной суздальским князем Юрием над племянниками, Изяславом, князем Владимирским и Киевским, и Ростиславом Смоленским, киевляне обратились к этим князьям с такою речью:

"Господина наю князя! не погубите нас до конца. Се ныне отцы наши и братья наши и сынови наши на полку, одни изоиманы, а другие избьени и оружие снято. А ныне поедита в свои волости! А вы ведаете, что нам с Юрием не ужити: а по сих днях где узрим стязи ваши, там и мы будем" (Ипат.).

"Том же лете иде Рогволод Борисович от Святослава от Ольговича искать себе волости, поем полк Святославль, зане не створиша ему милости братья его, вземше под ним волость его и жизнь его всю. И приехав к Случьску, и нача слатися к дрьючаном. Дрьючане же ради быша ему и приездече к нему вабяхут и к собе, рекуче: "поеди, княже, не стряпай, ради есме тобе; аче ны ся и с детьми бити за тя, а ради ся, бьем за тя." И выехаша противу ему более 300 лодий дрьючан и полочан. И вниде в город с честью великою, и ради быша ему людие. А Глеба и Ростиславича выгнаша и двор его разграбиша горожане и дружину его" (Ипат. 1159).

"Черниговскому князю (Святославу Всеволодичу) не мирну с Олегом Святославичем (Новгород-Северским) и воевашет Олег Святославлю волость Черниговскую; Святослав же... пойде на Ольга и пожьже волость его" (Ипат. 1174).

"Посла Святослав Глеба, сына своего, в Коломну, в Рязанскую волость" (Ипат. 1180).

"И скупи всю Черниговскую (сторону, а по другому списку) волость и дружину свою и поча думати..." (Ипат. 1180).

"Сыновцы же твои воеваша Смоленскую волость" (Ипат. 1195).

"Всеволод (Владимирский) посла мужи своя к Ярославу (черниговскому) и умолви с ним про волость свою и про дети своя" (Ипат. 1196).

Отсюда, вести споры и войны из-за княжений - значит волоститься (Ипат. 1159).

С таким же словоупотреблением встречаемся и в дошедших до нас полных текстах княжеских договоров. В договорных грамотах Новгорода с Великими князьями Тверскими и Московскими слово волость служит для обозначения как всего Новгородского государства, так и государств Тверского и Московского.

В 1265 г. новгородцы обязывают тверского князя:

"А в Бежицах, княже, - тобе... сел не дьржати... и по всей волости Новогородьской..."

"...А в Бежиць, княже, людий не выводити в свою (т.е. Тверскую) землю (в грамоте 1270 г. вместо землю написано волость)" (Рум. собр. I. №№ I, 3, 6, 15 г. 1265 - 1327).

То же и с московскими князьями:

"А из Бежиць вам, князи, не выводите людей в свою (Московскую) волость..." "А что мыт по Суздальской земле, в вашей (Московской) волости, от воза имати по две векши..." (АЭ. I. № 57; Рум. собр. I. № 20. 1456 - 1471.

Термин "власть - волость" очень хорошо выражает юридическую природу государственной территории: все, что находится в пределах территории, состоит под одною властью, а потому и составляет одно государственное целое - волость. Эта природа волости ясна сознанию людей XII века и хорошо выражена грамотеем, описавшим внутреннюю рознь, возникшую в последней четверти этого века в древней Ростовско-Суздальской волости.

"Новогородци бо изначала, - говорит он, - и смолняне, и кыяне, и полочяне, и вся власти (волости) на думу на вечя сходятся; на что ж старейший сдоумають, на том же пригороди станоуть" (Сузд. 1176).

В этих немногих словах выражена вся суть древнего волостного устройства.

Волости состоят из городов и пригородов*. Обыкновенно в каждой волости - один город. Это главный пункт поселения, по имени которого обозначается и вся волость. Так получили свое наименование волости: Новгородская, Смоленская, Киевская, Полоцкая, Черниговская и др. Остальные пункты поселения находятся в зависимости от "города". Они не сами по себе существуют, а состоят при нем: это пригороды, возникшие при городе и, конечно, для удовлетворения потребностей жителей главного города. Служебное значение пригородов по отношению к городам видно и из того, что города сами нередко заботятся об укреплении своих пригородов**.

______________________

* Слово "город" означает собственно всякое укрепление с целью обороны. В Ипат. лет. под 1219 г. читаем: "...и созда град на церкви..." или в Новгрд. I, под 1224 г.; "...стал бо бе на горе, над рекою над Калком, и ту створи город около себя в колех, и бися с ними из города того по 3 дни". Согласно с этим, выражение "ставить город" означает обыкновенно только сооружение стен около существующего уже поселения для ограждения его жителей от внезапных вторжений. Такие известия о построении Новгорода, напр., встречаются в XI, XII, XIII и XIV вв.; см. Ник. 1044 г., 1116 г., Новгрд. I. 1262 г.; Львов. 1302 г. Древнейшее же указание на построение городов с целью защиты относится еще ко времени, предшествовавшему призванию Рюрика. В 859 г. кривичи, славяне, чудь и меря, изгнав за море варягов, которым до того времени платили дань, - немедленно начинают "грады ставити", т.е. укреплять свои поселения, чтобы тем упрочить только что завоеванную самостоятельность (Воскр.). Призванные вскоре затем князья являются продолжателями народа в этом деле охранения самостоятельности Русской земли. - Иногда, по стратегическим соображениям, города ставились и на новых местах, где прежде не было поселений. В таких случаях летописи не ограничиваются обычным выражением "поставить город", но еще прибавляют к тому и известие о населении такого города пришлыми людьми. Так, в Сузд. лет. под 989 г. читаем: "и нача ставити (Владимир Св.) грады по Десне, и по Остри, и по Трубежу, и по Суде, и по Стугне и нача нарубати мужи лучший от словен, от кривич, от чюди, от вятичь, и от сих насели грады: бе бо ратен с печенеги".
** Воскр. 1297; Львов. 1323, 1330; Новогор. I, 1372, 1387; IV, 1384; Псков. I и II, 1414; 1431, 1441.

______________________

Наиболее резким образом служебное значение пригородов выразилось в 1468 г. во Пскове, когда пригороды были поделены между частями Пскова, причем на каждый конец досталось по два пригорода. К сожалению, краткость летописного известия не дает возможности выяснить, какие обязанности лежали на пригородах по отношению к отдельным концам, на долю которых они достались.

Город является, таким образом, центром, вокруг которого образуется окружность волости. Центральному пункту, натурально, принадлежит характер старшинства: его жители - старейшие в волости. Население же пригородов - молодшее. Как молодшее, оно есть, вместе с тем, и слабейшее, а потому и должно следовать направлению, даваемому старшим городом. Подчинение пригородов старшим городам есть обыкновенное явление древности и замечено летописцем:

"На чтожь старший (города) сдоумают, на томже и пригороди стануть", - говорит он (Сузд. 1176).

Земля, находящаяся в пределах волости, составляет собственность ее жителей и прежде всего жителей ее главного города. Несмотря на крайнюю бедность наших летописей по всем вопросам, касающимся поземельных отношений, мы можем, однако, привести несколько свидетельств, указывающих на связь земли с городом, - связь, объяснимую только тем, что земля, часто на очень значительном протяжении от города, составляла собственность его жителей. Так, в 1067 г. киевляне требуют от князя своего Изяслава, только что потерпевшего поражение от половцев, чтобы он еще раз выступил против них, и свое требование мотивируют тем, что "половцы разсыпались по земле" (Лавр.) Если киевляне защищали земли, лежавшие вне стен Киева, то, конечно, только потому, что эти земли принадлежали им, что там были их села и животы. Подобные же указания сохранились от Чернигова, Владимира на Клязьме и Полоцка. В 1138 г. черниговцы побуждают своего князя Всеволода к миру с Ярополком Киевским на том основании, что в случае войны "он погубит волость свою" (Лавр.); в 1176 г. владимирцы изгоняют Ростиславичей за то, что они грабили "волость всю" (Ипат.). В 1186 г. полочане, узнав о движении на них новгородцев и смольнян, спешат встретить их на границе Полоцкого княжения, опасаясь, что в противном случае они "сотворили бы землю их пусту" (Воскр.). Приведем и свидетельство начальной летописи, относящееся к смерти Великого князя Владимира Ярославича:

"Се же (смерть Владимира) уведевше людие без числа снидошася и плакашася по нем: боляры акы заступника их земли, убозии акы заступника и кормителя..." (1015).

Обладание землей было таким важным условием политической силы в древней России, что количество поземельной собственности, принадлежавшей гражданам того или другого города, может быть прямо считаемо мерилом их политического значения. Известно значение, которым пользовался Новгород по самый конец XV века. Объяснение этому надо искать в громадной поземельной собственности, принадлежавшей его горожанам.

Отдаленный отголосок этого первоначального отношения города к земле слышится еще и в XVI веке. На вопрос государя, царя и Великого князя Ивана Васильевича, о мире с Литвой, государевы богомольцы, архиепископы и епископы, отвечали:

"А что королевы послы дают к Полотцку земли по сей стороне вверх по Двине реке на пятнацать верст, а вниз по Двине реке от Полотцка на пять верст, а за Двину земли не дают, а рубеж чинять Двину реку, и тому ся сстати мочно ли, что городу быти без уезда? Ано и село или деревни без поль и без угодей не живут, а городу как быти без уезда?" (Рум. собр. I. № 192. 1566).

Города составляют потребность местного населения и воздвигаются им в видах защиты от нападений беспокойных соседей. Такое возникновение городов можно наблюдать еще в XVI веке. Городок Шестаковский был поставлен в первой половине XVI века жителями окружавших его деревень и починков, которые не удовольствовались существовавшим уже в той местности (Вятская земля) Слободским городком. Но наличных средств у местного населения для постройки города было мало, и оно вошло даже в долги (АЭ. I. № 210). Деревня, в данном случае, предшествует городу; город возникает в силу совокупной деятельности окружающих его деревень и починков. Город - высшая форма быта, результат некоторого объединения разрозненного сельского населения, которое само создает для себя оборонительный пункт. В случае благоприятных условий такой оборонительный пункт может сделаться и местом постоянного поселения. Городки возникали иногда и по почину отдельного лица, достаточно для того богатого и, следовательно, сильного. В 1558 г. дано было разрешение Григорию Аникееву Строганову, по его челобитью, поставить городок на Каме-реке и снабдить его пушками, пищалями и всем необходимым для бережения (АЭ. I. № 254). С той же целью города ставились и князьями.

Так как земля, окружающая город, есть составная часть волости, то иногда целое, волость, обозначается именем своей части земли, - землей*.

______________________

* В "Обзоре истории русского права" профессора Владимирского-Буданова (вып. I) термин "земля" не метафора, а форма общества, заменявшая государство во весь первый период (3). На с. 4 эту особую форму, заменявшую государство, он называет "земским государством", но, к сожалению, не разъясняет, в чем состоят свойства этого "земского государства" и чем оно отличается от государства вообще. - В новом издании (1900 г.) почтенный автор делает поправку. Земля не "заменяет" у него государства, а "составляет государство" (12), которое он продолжает называть "земским государством" (14), все же не разъясняя, чем оно отличается от государств неземских, если таковые есть.

______________________

"Посла ны Деревска земля", - говорят древлянские послы киевской княгине Ольге и под землею, конечно, разумеют не землю в тесном смысле слова, а волость Древлянскую как политическое целое.

В летописи под 1190 г. читаем:

"Бяшет Святославу (киевскому князю) тяжа с Рюриком и с Давыдом (Смоленским) и Смоленскою землей того деля и с братиею (Ольговичами) совокупился бяшет, како бы ему ся не сступить" (не уступить в споре) (Ипат.).

Спор Святослава касался не лично только смоленских князей, но и всей Смоленской земли в смысле особого государства.

В этом же смысле употребляет слово "земля" и Русская правда в статье о своде:

"А из своего города в чюжю землю свода нетуть" (3-я ред. Пр. 48).

Но слово "земля" не всегда употребляется в смысле отдельного государства, оно обозначает и просто известную географическую местность без всякого отношения к государственному ее единству.

В этом смысле употребляется нередко выражение Русская земля.

"Бывшю же свету всих князей во граде Кыеве, створиша свет сице: "луче ны бы есть прияти я (татар) на чюжей земле, нежели на своей". Тогда бо беахуть: Мстислав Романович в Кыеве, а Мстислав в Козельске и в Чернигове, а Мстислав Мстиславович в Галиче: ти бо бяаху старейшины в Русской земли; Юрия князя же великого Суздальского не бы в том свете" (Ипат. 1224).

В том же смысле географического термина памятники говорят о Двинской земле и пр.

Возникает вопрос, как образовались эти древнейшие волости государства? Отвечать на него возможно только догадками. Существует предположение о племенном происхождении волостей, т.е. каждое отдельное племя (поляне, древляне и пр.) составляло особую волость. Мысли этой посчастливилось, она получила значительное распространение среди наших ученых. У Соловьева читаем: "Первоначально границы волостей соответствовали границам племен. Но с тех пор, как началась деятельность князей Рюриковичей, это совпадение границ было нарушено" (III. 24). По мнению профессора Владимирского-Буданова, "племена, перечисляемые в начальной летописи, суть земли-княжения". Но Владимирский-Буданов идет далее Соловьева, ибо допускает, что эти племенные земли-княжения "большею частью сохраняются и при князьях Рюриковичах в XI и XII веках"*.

______________________

* Первое издание. I. 4. Во втором издании почтенный автор излагает свою мысль несколько иначе. Он говорит: "Время происхождения земского государства должно быть отнесено к эпохе доисторической. Начальная летопись перечисляет земли-княжения (б.ч. те же, какие мы находим в XI и XII вв.). Славянские племена уже тогда (до начала летописных сказаний) перешли от чисто племенного быта в быт государственный земский, т.е. образовали княжения-земли, пределы которых не всегда совпадали с границами племени. Летописец, рассказав о мифических 3 братьях..." К этому месту автор делает ссылку, в которой приводит указанное нами место Соловьева, возражает ему, а в конце говорит: "Проф. Сергеевич приписывает мысль Соловьева и нам". - Мы были крайне огорчены этим указанием на недостаток у нас внимания к труду почтенного ученого и поспешили взять первое издание и развернуть с. 4; там напечатано: "Время происхождения земского государства должно быть отнесено к эпохе доисторической. Племена, перечисляемые в начальной летописи, суть земли-княжения (б. ч. те же, какие мы находим в XI - XII вв.). Летописец, рассказав о мифических 3 братьях..." Мы были этим совершенно успокоены: мы ничего не приписали почтенному автору, чего у него не было сказано. Сличением же его двух изданий мы были даже обрадованы. Во втором он высказывает совершенно другую мысль, чем в первом, и совершенно правильную, не о земском, конечно, государстве, а о том, что границы племен и княжений не совпадают, а в первом издании сказано: "племена суть земли-княжения".

______________________

Это мнение отправляется, конечно, от того предположения, что племена, перечисляемые начальным летописцем, составляют каждое особую группу, имеющую общее родовое происхождение. Племя, предположительно происходящее от общего родоначальника, естественно, составляет одно целое и поэтому образует одну волость. Но так ли это? Что такое племена, перечисляемые летописцем? Многие из них получили свое имя от свойств занимаемой местности. Поляне - жители полей, древляне - жители лесной местности; полочане названы по реке Полоте, бужане - по реке Бугу, дреговичи заимствовали имя свое от болот (дрегва - топь, трясина). Такие местные наименования не дают повода предполагать родовое единство отдельных племен и условливаемую этим единством политическую их цельность.

Переходя к фактам, мы наблюдаем уже в самое отдаленное время, о котором только рассказывает летопись, несовпадение границ племени с границами волости. Призвание варягов начальный летописец приписывает: чуди, славянам и кривичам. В состав Новгородской волости, значит, входят не только разные славянские племена, но и финские, и это задолго до того времени, когда началась деятельность князей Рюриковичей. С другой стороны, одно и то же племя представляется разделенным между многими волостями. Так, Изборск, населенный кривичами, с древнейшего времени принадлежит к волости Новгородской; но в то же время существуют кривичи, входящие в состав двух других волостей, Полоцкой и Смоленской, исторические судьбы которых весьма различны.

Соответствие границ племени с границами волости предполагает, далее, совершенно мирное сожительство племен, благодаря чему каждое племя продолжает составлять одно целое, а не распадается на части. Могло ли это быть? Это весьма сомнительно.

Летописец, описывая нравы отдельных племен, о древлянах говорит, что они жили "зверинским образом" и "убивали друг друга". Конечно, задолго до появления князей Рюриковичей были в ходу всякого рода насильственные действия, грабежи, убийства, хищнические нападения шайками и т.д., и не только между поселениями разных племен, но и среди единоплеменников, как это и утверждает летописец.

Не на мирный характер первоначальных людских отношений указывает и городовое устройство волости: это система укрепленных мест. Ввиду весьма натуральной незамиренности племен в начале их исторического поприща укрепления ставились для защиты не от иноплеменников только, но и от соплеменников. Допустить мирное и согласное участие всего племени в сооружении городов и в созидании первоначальных волостей очень трудно. Исследователь нашего древнего исторического быта имеет постоянно дело с актами насилия; как допустить, что во времена доисторические человеческие отношения (у тех же племен) были обставлены иначе?

Скрытый от глаз историка процесс возникновения первоначальных волостей совершался, надо думать, медленно, но не мирно, а с оружием в руках. Города строились не целым племенем, а группами предприимчивых людей, которые нуждались в них, как и в XVI веке, для бережения. В состав этих групп могли входить и люди разных славянских племен и даже иноплеменники; со славянами могли соединяться чудь и меря. Жители таких укрепленных пунктов, при благоприятных условиях, могли стремиться к расширению своих владений и с этою целью захватывать чужие земли и подчинять себе разрозненное население этих земель. Для "бережения" своих приобретений им приходилось ставить пригороды. Такой способ возникновения волостей проглядывает и в вышеописанной их организации. Центр волости - город, к нему тянет земля, огражденная пригородами. Сила, создавшая такую волость, должна была выйти из города.

Возникшие в борьбе живых сил волости и в историческое время отличаются очень большой подвижностью. Границы их не остаются неизменными, и в отношениях городов к пригородам нередко наблюдаются колебания: новые города-пригороды возвышаются иногда до значения старых и даже, случается, затмевают их.

Это происходит в силу действия различных причин. Можно допустить, что те же причины, какие мы наблюдаем в историческое время, влияли и на доисторическое изменение состава первоначальных волостей.

Прежде всего здесь надо обратить внимание на естественный рост пригородов как на одну из причин, существенно влиявших на изменение состава волости.

По происхождению своему пригород есть зависимый и служебный по отношению к городу член волости. Но, находясь в условиях благоприятных для своего дальнейшего развития, пригород может сравняться силами со старым городом. При этом условии строгая зависимость пригорода от города не может более иметь места. Город поневоле должен будет считаться с волею пригорода. В волости могут, таким образом, возникнуть два старших города; может произойти и полное обособление пригорода в отдельную волость; пригород может, наконец, взять даже верх над городом. В случае же наличности особенно неблагоприятных условий для главного города имя его и совсем может исчезнуть со страниц истории и замениться именем нового города.

Так именно случилось с тем старым городом, по отношению к которому Новгород назван Новым. Новгородская волость принадлежит к древнейшим: летописец относит ее к "изначальным", Великий князь Всеволод Юрьевич называет (1206) "старейшею во всей Русской земле"; а между тем нельзя сомневаться, что эта волость образовалась на развалинах какой-то более старой, самое имя которой не сохранилось.

Существенные перемены в составе Новгородской волости происходят и на глазах истории.

Первоначально Псков есть пригород Новгорода Великого; пригородом остается он в XIII и в первой половине XIV века.

1270. Против Ярослава Ярославича, Великого князя Владимирского, "совокупися в город (т.е. в Новгород) вся власть новгородская: и псковичи, и ладожане, и корела, и ижора, и вологжане, и идоша в Голино от мала и до велика" (Лет. VII. 170).

Как старейшина, Новгород дает Пскову посадников и других местных правителей. Еще в 1341 г. псковичи сами обращаются к Новгороду с просьбой дать им наместника (Пск. I).

Но к началу XII века Псков достигает такого развития и такой силы, что в состоянии действовать на свой страх и без согласия с Новгородом. В первой половине XII века псковичи иногда сажают у себя особого от Новгорода князя; в XII веке они вступают в самостоятельные договоры с немцами. С такой вновь образовавшейся силой нельзя было не считаться Новгороду; он с ней, действительно, считается. Новгородцы начинают называть псковичей "братьями". Это уже признак равенства. В 1223 г. новгородцы без согласия "своих братьев плесковичей" не пошли даже на Ригу, к войне с которой побуждал их князь Ярослав. В 1347 г. новгородцы признают, наконец, и полную самостоятельность Пскова:

"Того же лета, егда идуще новогородцы к Ореховцу, даша жалованье городу Пскову: посадникам новогородским в Пскове не седети, ни судити..." (Новог. III).

Так Псков вырос в самостоятельную волость и выделился из старой Новгородской.

Вторая причина, которая вела к такому же выделению новых волостей из старых, заключалась в князьях.

Князья составляют необходимый элемент каждой волости. Без них нет достаточно твердой власти, и волость без князя держаться не может. Даже Новгород Великий без князя не обходится. Если ему отказывали в князе, он говорил:

"Мы князя себе налезем", т.е. найдем.

Князь такая же необходимость для волости, как укрепленные города с пригородами. Стоя во главе волости, князь носит титул "волостеля".

Владимир, галицкий князь, говорит о себе:

"Бог поставил нас волостелями в месть злодеям и в добродетель благочестивым" (Ипат. 1149).

Князь сажается народом на стол в главном городе волости. Вследствие этого главный город носит наименование стольного; а по званию князя - вся волость называется княжением.

Весьма понятное стремление членов княжеского рода, этих прирожденных правителей, иметь независимое от других князей положение ведет то к соединению, то к дроблению первоначальных волостей. Князь, у которого была только одна волость, но несколько сыновей, чувствуя приближение смерти, старшему сыну дает, обыкновенно, старший город, пригороды же разделяет между сыновьями, но в качестве самостоятельных волостей.

От этого действия разделения отцом своих владений детям произошло наименование "удела". Первыми удельными князьями являются, таким образом, сыновья Святослава Игоревича. Несмотря на это древнее происхождение уделов, слово удел во всеобщее употребление входит не ранее второй половины XIV века. В памятниках московского времени уделами называются как владения младших сыновей завещателя, так и владения старшего. В завещании Ивана Даниловича Калиты читаем: "а се сыном моим раздел учинил". Согласно с этим, Семен, Андрей и Иван Ивановичи одинаково называют свои княжения уделами. В договоре, заключенном этими князьями, читаем:

"(А тобе, Великому князю, Семену Ивановичу, сел в) наших уделех не купити, ни твоим бояром, ни слугам... (такоже и нам не купити), ни нашим бояром, ни слугам в твоем уделе".

Поэтому и Великое княжение Владимирское также называется уделом. Великий князь Василий Васильевич, назначая старшему сыну своему Великое княжение Владимирское, называет его уделом, как и владения других детей своих:

"А которым детям своим, - читаем в его духовной, - села подавал, во чьем уделе нйбуди, ино того и суд над теми селы, кому дано".

Князья не всегда бывали довольны тем, что получали от отцов. Кому удел казался недостаточным (а едва ли было много князей, которые находили свои владения достаточными), тот старался всеми средствами увеличить его. Вследствие возникавших из такого порядка вещей войн пригороды отделялись от той волости, к составу которой принадлежали первоначально, и присоединялись к другой; киевские пригороды отходили к Полоцку, Владимиру, черниговские и переяславские к Киеву и т.д. А с другой стороны, отдельные волости соединялись в новое целое.

При таком резании по живому телу исторически сложившихся волостей иногда слышится протестующий голос населения старших городов, которое, натурально, стоит за единство своей волости. Но нельзя сказать, чтобы дробление, совершаемое в чисто княжеских интересах, не находило сочувствия и в населении. Младшие города (пригороды) нередко тяготились зависимостью от старших и рады были иметь своего князя и сделаться центром хотя и небольшой, но самостоятельной волости.

Каждая волость имела, таким образом, свою историю; но по скудости наших источников полная история волостей едва ли может быть когда-либо написана. Что волости имели свою историю и что деятелями ее были не только князья, но и население, в этом не может, однако, быть ни малейшего сомнения.

В доказательство нашей мысли дадим несколько страничек из истории Ростовской волости.

Возникновение и первоначальная история этой волости вовсе не освещены источниками. Есть, однако, основание думать, что на заре нашей истории Ростов принадлежал к составу Новгородской волости. На эту мысль наводит то обстоятельство, что Ростов упоминается в числе городов, которые были розданы Рюриком, первым новгородским князем, имя которого известно нашей летописи, мужам своим в кормление:

"По дву же лету Синеус умре и брат его, Трувор, и прия власть Рюрик и раздая мужем своим грады: овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро. И по тем градом суть находницы варязи, а перьвии насельницы в Новегороде - словене, Польтьски - кривичи, в Ростове - меря, в Белеозере - весь, в Муроме - мурома. И теми всеми обладаше Рюрик" (Лавр. 862).

Но затем возникает вопрос, какую роль играли перечисляемые летописцем города в составе Новгородской волости, были ли они старинными пригородами Новгорода или составляли новое приобретение первых князей? Краткость первоначальной летописи не дает оснований для положительного решения этого вопроса. Можно допустить и то и другое. Но последнее предположение кажется более вероятным для Полоцка, Ростова и Мурома. Преемник Рюрика, Олег, не остался в Новгороде, он перешел на юг, в Киев. В каком отношении находилась к нему обширная, но оставленная им Новгородская волость, это не очень ясно. Краткое летописное известие о первом мире его с греками перечисляет города, на которые греки обязались давать уклады:

"И заповеда Олег дати воем на 2000 кораблий по 12 гривне на ключь, и потом даяти уклады на русские горо-ды: первое на Киев, тоже и на Чернигов, и на Переяславль, и на Полтеск, и на Ростов, и на Любечь, и на прочая городы, по тем бо городом седяху князья, под Ольгом суще" (Лавр. 907).

Новгород в этом перечислении не упомянут. Правда, летописец не перечисляет всех городов, но трудно допустить, что, назвав новгородские города, Ростов и Полоцк, он опустил самый главный, Новгород, и разумеет его под выражением "и прочие грады". Надо, кажется, заключить, что Новгород не был в числе городов, на которые выговорена греческая дань и, конечно, потому, что власть Олега не простиралась на этот город; Ростов же и Полоцк имели князей, состоявших в зависимости от Олега. Эти два города, значит, обособились уже от Новгорода. Они важные пункты, ибо имеют своих князей. Когда же они успели сделаться важными, если еще в 862 г. они были столь незначительными пригородами, что летописец их вовсе не упоминает и братьев Рюрика сажает не в Ростове и Полоцке, а в Белоозере и в Изборске? Вот это-то обстоятельство и заставляет думать, что в 862 г. они не входили еще в состав Новгородской волости как пригороды новгородские, а были самостоятельными городами, присоединенными к Новгороду уже при Рюрике и его братьях. Это предположение находит себе некоторое подтверждение и в том обстоятельстве, что племя меря, населявшее Ростовскую волость, не упомянуто в числе племен, принимавших участие в призвании варягов. Если же Ростов не был до Рюрика пригородом Новгорода, то еще труднее допустить, что им был Муром, отделенный от Новгорода Ростовской волостью.

Источники нашей древнейшей истории очень неполны, а выражения летописца недостаточно определенны. О древнейших событиях возможны поэтому иногда только догадки.

Как бы то ни было, был ли Ростов изначала пригородом Новгорода или присоединен к нему при Рюрике и его братьях, не подлежит сомнению, что в начале X века он центр самостоятельной волости и имеет своего особого князя. В волости этой могли быть и другие города, но Ростов был старейшим, его имя приводится раньше всех других городов. Позднейшие летописцы, рассказывая о политических событиях, в пределах этой волости, на первом месте обыкновенно ставят ростовцев; жители других городов волости упоминаются ими всегда после ростовцев.

В конце XII века Всеволод Юрьевич, в переговорах своих с князем Мстиславом, называет жителей Ростова "старейшей дружиной", а такой признак старейшинства обыкновенно придается жителям старшего города волости.

Но с половины XII века в пределах этой волости, рядом с Ростовом, начинает обозначаться и другой сильный город - Суздаль. Князь Ростовской волости, Юрий Владимирович, живет чаще в Суздале, чем в Ростове*. Резиденция князя начинает, таким образом, обособляться от старшего города. Хотя Юрий был посажен на стол не в Суздале, а в Ростове (Лавр. 1157), но на деле его стольным городом был Суздаль.

______________________

* По миру, заключенному в 1151 г. с племянником Изяславом, Юрий отказывался от обладания Киевом и обязывался удалиться в "свой Суздаль" (Ипат. Ср. еще Лавр. 1159). Берладник приведен из Суздаля.

______________________

Возникающее преобладание Суздаля, как и всякого города, есть прежде всего результат энергии его жителей. Во время войны родных братьев, Константина Всеволодовича, ростовского князя, с Юрием Суздальским, приближенные Юрия такими речами стараются удержать его от уступок брату:

"Не было сего ни при прадедах ваших, ни при дедах, ни при отцах, что бы кто вступил ратью в землю Суздальскую и вышел бы цел".

Суздальцы, значит, сознают свою силу; силу эту признают и князья, их противники. Князь Мстислав Новгородский, союзник Константина, приготовляя полки свои к бою с суздальцами, обратился к ним с такою речью:

"Се братие! вошли есмя в землю сильну, да позря на Бога, станем крепко, не озирающеся назад, побегше бо, не уйдти".

Факт постоянного пребывания князя в городе не мог не влиять благотворно на его развитие. Князья обыкновенно украшали свои города постройками, обогащали их монастыри и церкви подарками из своего многоимения, жителям же раздавали доходные должности. Овладев Киевом в 1155 г., Юрий окружил себя там не ростовцами, а суздальцами и им раздал кормления по городам и селам. Суздаль был обязан своим возвышением не одному себе, но и князю, Юрию Долгорукому, который предпочел его старшему Ростову.

Таким образом, к концу XII века в Ростовской волости образовались два старших города. Летописец не умел примениться к этому новому и не совсем обычному факту. Сказав, что изначала во всех волостях жители сходились на веча, и на чем решали старейшие, на том становились и молодите, он продолжает так:

"А зде (в Ростовской ВОЛОСТИ) город старый, Ростов и Суздаль, и вси боляре, хотяще свою правду поставити, не хотяху створити правды Божия, но "как нам любо" рекоша, "такоже створим, Володимер пригород наш..."

Выходит, что Ростов и Суздаль составляют как бы один старший город, Владимир же есть их общий пригород! Так живуча идея о едином городе в волости. Хотя Ростов всегда занимает первое место, но ввиду того, что Суздаль стольный город, стали иногда и всю волость называть "Суздальской" (Ипат. С.91, 144).

Чувствуя приближение смерти, Юрий возымел намерение оставить свою обширную волость двум сыновьям, Михаилу и Всеволоду, и получил на это согласие жителей волости, которые целовали ему в том крест. В этом факте надо видеть случай первого разделения Ростовской волости на две части, состоявшегося по желанию князя и с согласия народа.

Но у Юрия было не два сына, а девять, да еще два внука от умершего при его жизни сына, Ростислава. Отчего же они ничего не получили? Не оттого, конечно, что Ростовская волость не могла прокормить большого числа князей. Можно думать, что дальнейшее дробление встретило сопротивление в "старейших" волости; деление же на две части было принято ввиду существования двух одинаково сильных городов, Ростова и Суздаля, между которыми и должно было произойти размежевание прежде нераздельной волости.

Но даже и это деление на две части не очень соответствовало вкусам "старейших" волости. Оно было принято ими, пока был жив князь Юрий, и немедленно нарушено, как только он умер.

"Того же лета, - говорит летописец, - ростовцы и суздальцы, сдумавше вси, пояша Андрея, сына его (Юрия) старейшаго, и посадиша и в Ростове на отни столе и Суздали, занеже бе любим всеми за премногую его добродетель, юже имяше прежде к Богу и ко всем сущим под ним (Лавр. 1157).

Таким образом, волею старших городов было восстановлено единство Ростовской волости. Андрей был избран единым князем для всей волости и, по старине, посажен "на отни столе" в Ростове. В этом восстановлении "отеческаго стола" в Ростове нельзя не усматривать в происшедшем перевороте преобладающей роли жителей старшего города, Ростова.

С первенствующею деятельностью ростовских бояр мы встретимся и в дальнейшей истории Ростовской волости.

Князь Андрей, избранник старших городов, княживший в Ростовской волости без малого 18 лет и оказавший сильное влияние на ход дел всей Русской земли, не жил, однако, ни в Ростове, ни в Суздале. Любимым местопребыванием его был пригород Владимир и недалеко расположенное от него село Боголюбово*.

______________________

* В Суздале посадничал сын его, Мстислав, который и был отправлен им из этого города в поход на Киев.

______________________

Это второй случай несовпадения стольного города со старшим. Старшим городам на этот раз был предпочтен совсем новый, пригород Владимир.

Какая причина этого передвижения ростовских князей из старых городов в новые? Очевидно, в старых городах было что-то такое, что не нравилось князьям, даже избранникам старых городов. Не имея сил переделать эти неприятные им порядки, князья уходят в новые города, где, по всей вероятности, неприятные им элементы были слабее. В старом Ростове было немало сильных людей, бояр, которые, естественно, стремились заправлять всеми делами волости. От них-то, надо думать, ушел Юрий в Суздаль. Но, по всей вероятности, бояре успели развестись и в Суздале, и вот сын Юрия, Андрей, уходит во Владимир к "мезиниим" людям владимирцам. Князья не в силах еще менять существующие порядки, они могут только бежать от того, что им не нравится. Но пример Андрея показывает, как трудно было убежать от старых порядков, не восстановляя против себя всего населения. Он избран на ростовский и суздальский стол потому, что был "прелюбим" всеми, умер же всеми оставленный. Князь Андрей пал жертвою мести от руки брата казненного им Кучковича. Но смерть князя не нашла себе мстителя. Убийцы одно время опасались, что мстители придут из Владимира. Чтобы склонить их на свою сторону, они вступили с владимирской дружиной в переговоры. Владимирцы, правда, не стали на стороне убийц, но и не взяли на себя защиты убитого; они даже не позаботились о похоронах князя. Даже духовенство не явилось отдать ему последний долг. Три дня лежало тело князя, запертое в божнице, без обычного молитвенного пения. Только на третий день по убийстве пришел Арсений, игумен св. Козьмы и Демьяна, и приступил к отпеванию, говоря: "Долго-ли нам ждать старейших игуменов, и долго-ли сему князю лежати? Отомкните божницу, да отпою над ним".

Равнодушие лучших людей к смерти князя понятно. Он сам ушел от них и окружил себя людьми новыми, маленькими. Ближайшим человеком к себе он сделал Анбала, ключника: это пришлец в Ростовской волости, поднятый князем из ничтожества. Ему-то, рассказывает летописец, Андрей "дал волю надо всем". Насколько князь плохо знал окружавших его людей, видно из отношения к нему этого любимца его, Анбала: этот всем ему обязанный человек оказался в числе убийц своего благодетеля. По всей вероятности, выбор местных судей и правителей был также неудачен. Смерть князя была сигналом к избиению посадников и тиунов по всей волости и к грабежу домов их. Все население было недовольно: лучшие люди тем, что князь пренебрег ими; меньшие - тем, что новые любимцы не оправдали доверия князя.

К исходу XII века в Ростовской волости рядом со старыми городами, Ростовом и Суздалем, делаются заметными и два новых: Владимир и Переяславль. Владимир обязан своим возвышением долговременному пребыванию в нем князя Андрея.

По смерти князя Андрея единство Ростовской волости снова выразилось в том, что ростовцы, суздальцы и переяславцы съехались у Владимира для общего избрания нового князя. Съезд старших городов у Владимира свидетельствует уже о значительной силе этого пункта. В это время, очевидно, не было в Ростовской волости города, который настолько возвышался бы над другими, чтобы взять на себя одного избрание князя для всей волости. Не могли этого сделать и два старших города вместе. Рядом с ними, в 18-летнее княжение Андрея, образовалась новая сила, город Владимир, которую нельзя было игнорировать. И вот, оба старшие города с новым, Переяславлем, съезжаются у Владимира. При этих изменившихся обстоятельствах ростовцы не потерялись, однако, они сумели стать во главе общего дела.

Ростовцы не ждут, когда другие города заговорят об избрании князя и обратятся к ним; они сами едут ко Владимиру. Им принадлежит, по всей вероятности, почин дела, им же и исполнение. Они делают необходимые распоряжения для приема вновь избранных князей. "По повелению ростовцев", говорит летописец, полторы тысячи владимирцев отправились для их почетной встречи. Преобладающая роль ростовцев ясно обнаруживается и из последовавших за избранием событий.

Самое избрание имеет значение с той точки зрения, что избиратели не считали себя обязанными руководствоваться родственными отношениями вновь призываемых князей к умершему. У князя Андрея остался сын. О нем была речь, но его не избрали: он показался слишком молод. Не избрали также и братьев умершего, хотя на них и целовали крест отцу их, Юрию. Избрание состоялось под влиянием желания угодить Глебу, князю соседней Рязанской волости, и отнять у него предлог к нападению на Ростовскую землю, воспользовавшись междукняжением. Избрали Ростиславичей, внуков Юрия, братьев жены рязанского князя. Очевидно, Ростовская волость не составляла собственности, наследственного владения потомков Всеволода Ярославича, несмотря на то, что они княжат там уже целое столетие.

Ростовцы, суздальцы, владимирцы и переяславцы выбрали не одного князя, а двух: Мстислава и Ярополка Ростиславичей, внуков Юрия, отец которых умер прежде Долгорукого и сам никогда не был владетельным князем. В этом избрании двух князей не следует видеть желание населения разделить обширную Ростовскую волость на две самостоятельных части, хотя некоторые списки летописей и говорят, что Ростиславичи разделили волость Ростовскую. Есть основание думать, что ростовцы хотели иметь во Владимире не самостоятельного князя, а своего посаженика и, таким образом, господствовать во всей волости чрез избранных ими князей. Даже сами владимирцы, у которых был посажен князь Ярополк, не смотрели на себя как на отдельное целое. Когда среди них возникло недовольство управлением Ярополка, они обращаются с жалобой к ростовцам и суздальцам, как к высшей инстанции. Призвание двух князей в этом случае не было, следовательно, разделением Ростовской волости на две; под ним скрывалось господство во всей волости старых центров, Ростова и Суздаля, а в них лучших людей - бояр.

Но Ростиславичи не одни приехали княжить в Ростовскую волость. Приглашение нашло их в гостях у черниговского князя, Святослава. Там же гостили с ними и двое дядей их, Михалко и Всеволод Юрьевичи. Переговоривши между собой, князья решили, что в Ростовской волости найдется место для всех четырех, и утвердились крестным целованием на том, что ехать им всем четырем; на Михалку же возложили старейшинство. Вперед поехали Михалко и Ярополк.

Непрошеные гости встречены были в Ростовской земле с очень различными чувствами. Ростовцам прибытие их не понравилось. Это понятно: чем больше князей, тем меньше прибыли сильным людям. Они "негодовали" по поводу приезда Юрьевичей; даже к своему избраннику, Ярополку, отнеслись они крайне сурово. Вместо того, чтобы встретить его с честью и посадить на столе, они обратились к нему с грубым приказанием ехать в Переяславль. Эта встреча сильно смутила Ярополка, он даже забыл о своем утверждении с Михалкой и украдкой, никому не сказавшись, уехал, куда его послали. Михалке ростовцы велели подождать в Москве, не двигаясь далее в пределы волости.

Но Михалко не был так кроток, как Ярополк. Он знал, по всей вероятности, внутренние дела Ростовской волости и сейчас же сообразил, где можно найти сторонников. Не засиживаясь в Москве, он поехал во Владимир. Остававшиеся в городе владимирцы (1500 человек выехали для встречи князей) впустили его в крепость и затворились с ним. 18 лет соперничества со старшими городами вполне объясняют этот поступок: владимирцы рады были иметь самостоятельного князя, а не посаженика ростовского.

Ростовцы, как мы уже знаем, далеки были от мысли допустить самостоятельность Владимира: они направились на Михалку со всею силою Ростовской земли и с полками своих союзников, муромцев и рязанцев. Много зла сделали они владимирцам, но города не взяли, а только голодом принудили осажденных отказаться от забежавшего к ним князя. Посоветовав Михалке оставить город, владимирцы с крестами вышли к осаждавшим князьям, Мстиславу и Ярополку, и утвердились с ними крестным целованием.

"Не против Ростиславичей они бились, - поясняет летописец, - а не желая покориться ростовцам и суздальцам..."

Но сами призванные князья покорились ростовцам: против Михалки воевали оба Ростиславича, а они целовали крест быть с ним заодно и признали даже его старейшинство. По удалении Михалки владимирцы должны были посадить у себя Ярополка; Мстислава же ростовцы с "радостью великою" посадили в Ростове. Ростов снова сделался стольным городом: Ярополк был только посадником ростовцев во Владимире.

Владимирцы покорились ростовцам, и единство волости снова восстановлено.

Но Ростиславичи слушались во всем бояр, бояре же учили их "на многое имание". Ярополк обобрал золото и серебро, принадлежавшие церкви Св. Богородицы во Владимире, и лишил ее тех доходов, которыми она богато была наделена князем Андреем; посадники же его обременяли народ безмерными продажами и вирами. Это вызвало сильное неудовольствие среди владимирцев. Они стали собираться на сходки, на которых слышались и такие речи:

"Мы есмы волная князя прияли к себе, крест целовали на всем, а си аки не свою волость творита, яко не творячеся у нас седети, грабита не токмо волость всю, но и церкви; а промышляйте, братье!"

Но Владимир не составлял самостоятельной волости, он был пригородом Ростова и Суздаля и получил князя из рук их. Согласно с этим владимирцы решили обратиться в Ростов и Суздаль с жалобой на князей разорителей, "являюче им обиду свою". Но жители старших городов только на словах разделяли неудовольствие владимирцев, на деле же ростовские и суздальские бояре крепко держались Ростиславичей, действовавших в их интересах и по их внушению. Предоставленные самим себе владимирцы решились на свой страх прогнать Ярополка и снова призвать к себе Михалку:

"Либо Михалка князя себе налезем, а либо головы свои положим за Святую Богородицу и за Михалка" (Лавр.).

Так возгорелась новая война между Ростовом и Владимиром, кончившаяся торжеством нового города, Владимира, под главенством которого снова соединилась вся древняя Ростовская волость, получившая с этого времени наименование Владимирской.

Хотя призванный владимирцами Михалко был уже болен и не мог сидеть на коне (его несли на носилках), но полкам его удалось одержать победу над противниками: Мстислав бежал в Новгород, а Ярополк - в Рязань. Михалко занял Владимир. Вслед за этим он был призван и народной партией в Суздале, которая вину сопротивления складывала на бояр, говоря:

"Мы на полку со Мстиславом не были, с ним были бояре, на нас сердца не держи".

За Суздалем покорился Ростов. Князь объехал все главнейшие города, везде сотворил людям наряд и утвердился с ними крестным целованием. Сам Михалко сел во Владимире, а брата Всеволода посадил в Переяславле. На этот раз совершенно уже ясно, почему оба князя сели в новых городах, а не старых, где преобладала противная им боярская партия.

Старые города, Ростов и Суздаль, потеряли свое главенство и стали управляться посадниками из Владимира.

Был ли Всеволод посадником Михалки в Переяславле или самостоятельным князем отдельной волости, выделенной для него, об этом нельзя сказать ничего положительного. Да это вопрос и несущественный, так как самое сидение его там продолжалось очень недолго. В июне следующего года (1177) Михалко скончался, а на его место владимирцы призвали Всеволода из Переяславля.

Ростовцы нашли этот момент удобным для восстановления своего преобладания. Но для этого им был нужен свой князь, и вот, получив известие о смерти Михалки, они спешат отправить посольство к Мстиславу Ростиславичу с приглашением занять ростовский стол:

"Пойди вборзе, - говорили послы их Ростиславичу, - Михалко преставился, а мы хотим тебе, а иного не хотим ни которого князя".

Приехав в Ростов, Мстислав немедленно выступил с войском ко Владимиру.

Весьма характерны переговоры, происходившие между князьями-противниками перед началом враждебных действий. Всеволод, без малого 18 лет живший по чужим углам и ровно ничем не владевший до приглашения брата его на владимирский стол, не прочь был поделиться со Мстиславом Ростовской волостью. Желая отклонить войну, исход которой был в руце Божией, он послал сказать избраннику ростовцев:

"Брате! аже привели тя старейшая дружина, то пойди к Ростову, да оттоле мир возмеве; Ростов буди тебе, привели бо тя к себе ростовцы и бояре, а Володимер мне, зане привели меня Владимерцы, а Суздаль буди нам общь: кого восхотят, то им буди князь".

Иначе взглянули на дело ростовцы. Им дорого было единство Ростовской волости, и они вовсе не хотели дележа. Передовые из них говорили Мстиславу:

"Аще ты мир даси ему (т.е. на предложенных условиях), но мы не дадим".

Летопись сохранила и имена двух заправил ростовских. Это были: Добрыня Долгий и Матеуш Бутович*.

______________________

* В другом месте Воскр. лет. сохранила имена еще следующих думцев Мстислава Ростиславича: Борис Жидиславич, Ольстын и Дедилец (1177.94).

______________________

Нам не в первый раз приходится указывать на то, что единство Ростовской волости поддерживается боярами двух старых городов. Мы вовсе не желаем навязывать Добрыне Долгому с товарищами дальновидных политических планов. Они действовали прежде всего в личном своем интересе, но с этим личным интересом легко вязались и важные политические последствия: образование крупной неделимой волости. Личные же интересы князей того времени, наоборот, стояли гораздо далее от этой цели: взаимное соперничество и забота о детях наталкивают их постоянно на дробление. Будет, однако, односторонне объяснять стремление лучших людей Ростовской волости к единству одними их эгоистическими побуждениями. Невыгоды многокняжия с неизбежным его последствием - борьбою князей - были так очевидны, что лучшие люди могли желать единства волости и для блага земли.

Мстислав послушался своих бояр. Но в последовавшей затем битве (1177) счастье оказалось на стороне владимирцев. Ростовцы были разбиты, Добрыня Долгий убит; вместе с ним пал и другой боярин, Иванка Стефанович; остальные были взяты в плен. Села ростовских бояр были до такой степени разграблены, что в них, по выражению летописи, ничего не осталось. Последующая участь плененных бояр нам неизвестна; но ростовцы потерпели столь сильное поражение на Юрьевском поле, что во все княжение Всеволода они были уже не в силах снова возбудить борьбу из-за своего преобладания.

В борьбе старых городов с новым Владимир не был предоставлен только собственным силам. Есть основание думать, что на его стороне был и другой пригород, Переяславль.

Восторжествовав при помощи владимирцев, Всеволод и управлять должен был, прислушиваясь к их вкусам, подобно тому, как Ростиславичи управляли, слушаясь бояр. Летопись сохранила несколько случаев вмешательства владимирцев в управление князя. Их немного, и все они относятся к моментам крайнего возбуждения народа. Этим, может быть, и надо объяснить то, что летописец обратил на них внимание и спас от забвения. В таких крайних случаях владимирцы приходят на княж двор и с шумом и криком предъявляют князю свои требования. Так случилось, например, в самый год победы на Юрьевском поле. Разбитые Ростиславичи обратились за помощью к шурину своему, рязанскому князю, Глебу. Он, действительно, оказал им содействие, вторгся во Владимирскую волость, но был разбит и попал в плен вместе с Мстиславом Ростиславичем и многими другими из дружины. Всеволод кротко обошелся с пленниками: он держал их во Владимире на свободе. Владимирцы нашли это опасным, так как "лиходеи" их, ростовцы и суздальцы, были близко. Они потребовали, чтобы князь либо казнил пленников, либо ослепил, либо им выдал. Всеволод, чтобы дать время успокоиться волнению, заключил пленников в тюрьму, но этим не достиг цели. Чрез несколько дней "людие" во множестве и с оружием собрались на княж двор, требуя ослепления. Воскресенская летопись рассказывает, что Ростиславичи были, действительно, ослеплены, а Глеб Рязанский лишен жизни. Суздальский летописец, описывая те же события, в числе людей, приходивших на княж двор, называет бояр и вельмож. Во Владимире, куда бежал Андрей от ростовских и суздальских бояр, успели уже развестись свои собственные бояре.

В 1177 г. князь Всеволод осаждал Торжок, но он не хотел брать его на щит. Это не понравилось дружине. Думаем, что она состояла из тех же владимирцев. "Мы не целовать их приехали, - грубо говорила дружина князю, - они лгут тебе и Бгу", и с этими словами бросились на Торжок. Город был взят и сожжен, имущество граждан разграблено, люди уведены в плен.

Во все время продолжительного (35-летнего) княжения Всеволода Владимир неизменно был его стольным городом. Это окончательно и надолго упрочило за ним преобладание над старшими городами. В княжение Всеволода Владимирская волость, в старых границах Ростовской, достигает наибольшей силы и развития. Великий князь Всеволод является руководителем политики южных и рязанских князей. В Приднепровье он приобретает 5 новых городов, ставит на Востри город Городец, а в старинной отчине своего дома, Переяславле Южном, сажает сына Ярослава. Великий Новгород получает князя из его рук.

Всеволод был последний князь нераздельной Ростовской, при нем Владимирской, волости. Перед смертью он делит ее между сыновьями и установляет многокняжие со всеми его гибельными последствиями. Мы не знаем, совещался ли Всеволод, по примеру своего отца, с городами или нет, но произведенный им дележ навсегда раздробил Владимирскую волость на несколько самостоятельных частей. Этот факт дробления легко объясняется единовременным существованием в волости нескольких сильных городов, их застарелым соперничеством и весьма понятным поэтому стремлением к самостоятельному политическому бытию.

Если дележ Всеволода и не вызвал сопротивления в населении старших городов, тем не менее он дал повод еще раз высказаться мысли о неделимости Ростовской волости и с той же стороны, с которой она не раз победоносно проводилась прежде, со стороны старейшего города Ростова. Еще за год до смерти Всеволод, желая устроить своих сыновей, послал за старшим, Константином, который посадничал в Ростове, и объявил ему, что, по своем животе, дает ему Владимир, а второму сыну, Юрию, Ростов. Константин не согласился на это: он хотел быть ростовским князем и требовал Владимира к Ростову.

Дать Владимир к Ростову значит дать Владимир в качестве пригорода Ростова. Это старые, нам известные уже притязания ростовцев, которыми успел проникнуться князь Константин, посадничая в Ростове. Если бы Константин не поддался влиянию ростовцев, он должен бы был с благодарностью принять предложение отца. Ему, как старшему, Всеволод давал лучший и сильнейший город, Владимир, и с областью, значительно превышавшею участки других братьев. Но Константин не смотрит на владения отца как на частную собственность, которую хозяин может дробить по усмотрению: ему присуща мысль о неделимом политическом целом. Он стоит за нее наперекор своим личным интересам. Это последняя услуга, оказанная северной Руси ростовскими боярами, от которых старые ростовские князья бежали как от врагов своих.

Но и Всеволод не всем сыновьям своим дал части в своем княжении. После него осталось шесть сыновей, участки же получили только четверо, двое же оставлены без всякого надела. Очень может быть, что это произошло не без некоторой зависимости от числа существовавших к концу княжения Всеволода крупных городовых центров и их взаимных отношений.

При преемниках Всеволода произошли дальнейшие деления некогда единой Ростово-Владимирской волости. Таким образом, в пределах ее образовались сперва княжения: Владимирское, Ростовское и Переяславльское, а позднее: Суздальское, Тверское и Московское. Но и на этом не остановилось дробление; почти каждая из поименованных волостей, в свою очередь, разделилась потом на несколько более мелких.

Такой же процесс дробления происходит и в других волостях: Киевской, Черниговской, Смоленской, Полоцкой и т.д. Чем более разветвляется род Рюриковичей, тем более усиливается процесс разложения первоначальных волостей. Но начался он ранее всякой достоверной истории, а потому и нет для историка возможности определить, какие именно волости суть первоначальные и какие образовались из пригородов этих первоначальных волостей. Также нет возможности составить и список городов и пригородов. Это величины постоянно изменяющиеся.

Кроме княжения и удела, волости назывались еще отчинами князей. Отчина в этом смысле не однозначаща с современным понятием вотчины. Вотчина обозначает теперь собственность; старинная же отчина-княжение есть не что иное, как стол отца, т.е. стол, который занимал прежде отец известного князя. Наименование отчиной усвояется каждой волости по отношению к детям княжившего там князя и совершенно независимо от того, удалось им добыть стол отца по его смерти или нет. Как волость отца по отношению ко всем его детям называется их отчиной, так и князья-сыновья по отношению к волости отца называются отчичами и опять независимо от того, удалось им занять отчий стол или нет.

В этом смысле Полоцкое княжение называется отчиной Рогнеды, дочери полоцкого князя Рогволода, хотя там княжила не она, а ее муж, Владимир, по праву завоевания.

Рассказав об отказе Рогнеды вступить в брак с Владимиром, о последовавшей затем войне, убийстве Рогволода, насильственном взятии Рогнеды Владимиром в жены и, наконец, о покушении Рогнеды на жизнь Владимира, летописец продолжает:

"И созва (Владимир) бояры и поведа им (о покушении Рогнеды). Они же рекоша: уже не убий ея детяти (Изяслава, сына Владимира, рожденного Рогнедой) деля сего, но воздвигни отчину ея и дай ей с сыном своим" (Лавр. 1128).

В 1139 г. Всеволод Черниговский ополчился против Андрея Переяславльского, сына Владимира Мономаха, желая передать его княжение брату своему, а Андрея посадить в Курске.

"И Андрей тако рече, сдумав с дружиною своею: леплее ми того смерть, а с своею дружиною на своей вотчине и на дедине, нежели Курьское княжение. Отец мой Курьске не сидел, но в Переяславли, и хочу на своей отчине смерть прияти. Оже ти, брате, всю землю Русскую держачи, а хочешь и сее волости, а убив мене, тобе то волость. А жив не иду из своее волости! Обаче не дивно нашему роду, тако и преже было же, Святополк про волость же ци не уби Бориса и Глеба? а сам ци долго поживе?" (Лавр.).

Переяславль есть отчина и дедина Андрея, потому что там сидели его отец и дед. Вот почему она ему дорога, и он не хочет перемены. Княжеские же права его в Курске, конечно, были бы совершенно те же, какими он пользовался и в Переяславле.

В этом смысле и Новгород Великий не составляет исключения, он тоже княжеская отчина.

"Toe же осени придоша Новгородци, лепшие мужи, Мирошькина чадь, к Великому князю Всеволоду с поклоном и с мольбою всего Новагорода, рекуще: ты, господин, князь великий, Всеволод Гюргевич! Просим у тобе сына княжить Новугороду, за не тобе отчина и дедина Новгород" (Лавр. 1200).

Как Андрей Переяславльский желает остаться на своей отчине, так новгородцы желают иметь князем своего отчича. Но, называя себя отчиной Всеволода, они, конечно, очень далеки от мысли о том, что Новгород Великий есть его собственность.

"Того же лета князь Юрий Святославич да князь Олег Рязанский приидоша к городу Смоленску (который занимали тогда поляки), а в Смоленске бысть в то время мятежь и крамола: овии хотяху Витовта, а друзии отчича своего" (т.е. Юрия Стятославича, сына Святослава Ивановича, занимавшего смоленский стол до 1387 г.) (Воскр. 1401).

Обе партии домогались посадить в Смоленске угодного им князя, а не собственника.

В этом же, конечно, смысле и московские князья называют своей отчиной Москву и Великое княжение Владимирское, а не в смысле своей частной собственности.

Указанная выше практика дробления волостей должна была ослабить изначальную зависимость пригородов от городов; а вместе с этим и самое слово пригород должно было выйти из употребления и замениться словом город.

Эта перемена не во всех волостях совершилась в одно и то же время. По весьма понятной причине старые порядки всего более держатся в Новгороде и Пскове. В Киевской же волости еще в начале XIII века пригороды начинают называться киевскими городами.

"Слышав же вси князи, оже Владимир гна в Галичь, возвратишася вспять, и пришедшим им в Киев, Всеволод Чермный седе в Кыеве, надеяся на свою силу, и посла посадники по всем городом киевским" (Лавр. 1206).

Но домосковская старина отличается большой живучестью. В Новгороде и Пскове пригороды перечисляются еще в XVI веке (Д. к АН. I. C.383 и cл.). Даже для Великого княжения Московского встречаем упоминание пригородов в памятниках XVI века. В таможенной грамоте 1571 г. читаем:

"А кто поедет москвитин изо всех пригородов и из волостей Московские земли..." (АЭ. I. № 282).

Отдаленный отголосок старины слышится еще в XVII веке. В первой половине этого века в царствующем граде Москве существовало два судных приказа: владимирский и московский. Служба во владимирском считалась честнее службы в московском (Валуев. 36). Это, конечно, потому, что Москва, хотя и царствующий город, но по возникновению своему молодший перед Владимиром; первоначально Москва могла иметь только значение пригорода в Ростовско-Владимирской волости.

Выше я обратил внимание на то, что к городу тянет земля. Пригороды первоначально не только могли не быть центрами земельных владений своих жителей, но могли даже и вовсе не иметь постоянных жителей. Они основывались для нужд города и первоначально могли служить только местом убежища для рабочего населения принадлежащих горожанам главного города сел и деревень. По мере же развития населения пригородов они тоже становились самостоятельными центрами тянувшей к ним земли. Так, например, новгородцы имели поземельную собственность в уезде пригорода их, Торжка; но в Торжке были и свои горожане, бояре и черные люди, которые также обладали недвижимо-стями в уезде Торжка, как и новгородцы (Новогор. I. 1167 и Воскр. 1478).

Таким образом, с течением времени всякие города, как старшие, так и младшие, могли, при благоприятных условиях, стать центрами, к которым тянули окружавшие их села и деревни. Из вышеприведенного случая основания городка Шестакова видно, что города даже и строились иногда местными землевладельцами для собственного их "бережения". По состоянию наших источников нет возможности составить карту древних волостей с показанием, сколько земли тянуло к какому городу; но в старину это было всем хорошо известно. Памятники XVI века говорят еще о "вековых рубежах городу с городом" (АЮ. № 32). Постоянные рубежи города с городом предполагает и Русская правда, когда говорит:

"А из своего города в чюжю землю свода нетуть" (3-я ред. 48).

"В чужю землю" значит здесь в землю, тянувшую к другому городу, как центру чужой волости: у всякого города свои земли. В другом месте Правды эта своя земля противополагается своему городу:

"Аже будет (свод) в одином городе (т.е. только в городе), то ити истьцю до конца того свода; будет ли свод по землям (вне города, но в пределах волости), то ити ему до третьяго свода..." (44).

Волости-княжения, территориальный состав которых мы старались выяснить, составляли самостоятельные государства. Все, что находилось в пределах территории каждого такого государства, подлежало действию местной власти, она производила на своей территории суд и управление, давала указы и пр.

Это положение доказывается текстами всех дошедших до нас духовных грамот и договоров князей.

В духовных грамотах волости-княжения даются наследникам "со всеми пошлинами", т.е. и с пошлинами от суда, а следовательно, и с правом суда.

В договорах читаем:

"А в твой нам удел данщиков своих не всылать, ни приставов давать, ни грамот не давать".

Под грамотами разумеются как льготные, освобождающие от даней и подсудности княжеским судьям, так и определяющие порядок суда и количества даней. Все это есть право местного князя, а потому князья-союзники обязываются в эти внутренние дела не вмешиваться. Тот же смысл имеет и обязательство не всылать в пределы чужого княжения сборщиков дани и приставов, т.е. судебных и всяких правительственных органов.

В духовной серпуховского князя, Владимира Андреевича, это положение выражено в такой форме:

"А судом и данью потянута по уделом, где кто живет".

В договорах московских князей с тверскими то же начало выражено несколько иначе:

"А судом и данью потянуть по земле и по воде".

Та же независимость местного суда предполагается и статьями договоров об общем суде, имевшем место в делах порубежных:

"А судьям нашим (общим, поровну назначенным каждым князем) - третий вольный" (т.е., если судьи "сопрутся", они могут избрать посредника по своему усмотрению).

В общих делах судьи назначаются со стороны каждого князя; в делах же, касающихся только территории отдельного князя, - он один судья.

Все договоры предполагают у каждого князя-волостеля и самостоятельную военную власть. Они говорят о "стяге" князя-волостеля, о собственных "его воеводах" и пр. Он собирает войско и предводительствует им.

Но это еще не последнее слово политической обособленности каждой волости-княжения. В старину принимались меры к тому, чтобы подданные одного княжения не делались поземельными собственниками в пределах другого.

В договорах Новгорода с князьями читаем:

"А в Бежичах тобе, княже, ни твоей княгини, ни твоим бояром, ни твоим слугам сел не держати, ни купити, ни даром приимати, и по всей волости Новогородской" (Рум. собр. I. № I. 1265).

То же и в междукняжеских договорах:

"А тобе, брату моему, в моем уделе сел не купити, ни твоим бояром..."

Бояре и слуги, покупая недвижимости в чужом уделе, тем самым выводили эти недвижимости из службы местной власти, так как получаемые ими доходы с купленных недвижимостей они тратили на службе чужого князя. В этом непосредственная причина приведенных запрещений. Но, по первоначальному происхождению своему, они могут стоять в связи с тем древнейшим порядком вещей, когда волость состояла из совокупности землевладельцев, строивших город в центре своих владений, и когда землевладением обусловливалась принадлежность лица к волости.

Указанная политическая обособленность каждого княжения предполагает право местного князя и его чиновников ездить по уезду для отправления суда и сбора даней. Вследствие этого княжение называется уездом князя. В завещании Ивана Калиты читаем:

"А тамгою поделятся сынове мои, тако же и мыты, которые в которого уезде, то тому".

Приведенные нами доказательства политической обособленности волостей взяты из княжеских завещаний и договоров, тексты которых не старее XIV века. Возникает вопрос, то же ли было в более отдаленное время? Думаем, что да. Хотя более древние договоры и не дошли до нас в полном составе, но летописи сохранили такие выражения из взаимных княжеских переговоров, которые дают право сделать такое заключение.

В случае какого-либо враждебного столкновения двух князей-волостелей они нередко обращаются друг к другу с таким заявлением: "Мир стоит до рати, а рать до мира: уладимся либо миром, либо войной". Если каждому князю-волостелю принадлежит право войны и мира, то надо думать, ему принадлежало и право суда и управления в пределах своей волости.

На ту же мысль наводит и сохранившееся в летописи известие о содержании последней воли Великого князя Ярослава Владимировича. Мы приводим его ниже (с. 127).

Полная политическая обособленность волостей есть наша древность. Эта древность была нашим действующим правом в течение многих веков, во все то время, пока продолжали существовать отдельные княжения. А отдельные княжения существуют у нас еще в XVI веке. Удельный князь Юрий Иванович, брат Великого князя Московского, Василия Ивановича, пользуется такою же самостоятельностью управления и суда в пределах своего княжения, как и удельные князья XV, XIV и более отдаленных веков (Рум. собр. I. №№ 133, 144 и 160).

Московские великие князья начинают вводить некоторые ограничения власти владетельных князей, своих соседей; но ограничения эти касаются внешних сношений князей, а не внутреннего управления их княжениями. Из вопросов внутреннего управления ограничению подвергается только право делать монету, но это ограничение возникает лишь в начале XVI века и только в применении к уделам сыновей Великого князя Ивана Васильевича.

Но князья Рюриковичи не только делили волости, они и соединяли их. Последствия таких соединений не были, однако, прочны и продолжительны, и до второй половины XIV века у князей вовсе не замечается стремления к образованию большого нераздельного государства, которое выходило бы за пределы волостного устройства.

Рюрик с братьями, занимавший в 862 г. Новгород, Изборск и Белоозеро, в год смерти братьев владел, кроме того, Полоцком, Ростовом и Муромом. Эти свои обширные владения он передал Олегу. Но Олег ушел на юг из образованного тремя братьями государства. Последствием этого было образование нового государства в новых границах и с новым центром. Таким образом, создание первых трех братьев заменилось новым политическим телом уже при первом их преемнике.

На третий год по смерти Рюрика Олег собрал множество воинов из варяг, чуди, славян, мери, веси и кривичей, все, конечно, охотников до военной добычи, и предпринял с ними поход на юг. Местности к югу от Новгородской и Полоцкой волостей имели уже города и, следовательно, волостное устройство. Первый город, который встретился этому сбродному ополчению, был Смоленск, затем следовали Любеч и Киев. Олег овладел всеми тремя; в первых двух посадил он мужей своих, в Киеве сел сам. Эти военные успехи, однако, не удовлетворили его. Из Киева он стал предпринимать походы на окрестные племена: древлян, северян, радимичей, уличей и тиверцев. Первые три согласились платить Олегу дань; уличи же и тиверцы оказали сопротивление, а потому враждебные столкновения с ними продолжались. Во главе такого же сбродного ополчения из людей разных племен, в числе которых находим и новых данников и даже такие племена, о завоевании которых летописцу ничего не известно, Олег предпринял свой первый поход в Грецию.

Из известий о походах Олега в Грецию можно вывести, что этот князь не был в свое время единственным князем в Русской земле. В рассказе летописца о первом походе его на греков упоминаются другие князья "под Ольгом суще". Согласно с этим договор 911 г. заключен волею не одного только Олега, но и "похотеньем наших князь". Греки обязались хранить любовь не к одному Олегу, а и "к князем светлым нашим русским".

Как были велики собственные владения Олега, определить это не представляется возможным. Есть, однако, основание думать, что и в городах, весьма близких к Киеву, сидели "князья под Ольгом суще", а не мужи его. В известии летописца 907 г. о договоре с греками находим такое место:

"И заповеда Олег... даяти уклады на русские городы: первое на Киев, тоже и на Чернигов, и на Переяслав, и на Полтеск, и на Ростов, и на Любечь, и на прочая городы, по тем бо городом седяху князья под Ольгом суще".

Эти князья "под Ольгом суще" могли сидеть не только в далеком Ростове, но и в близких - Чернигове и Любече.

С значительной степенью вероятности можно утверждать, что Новгород, в приведенном перечислении не упомянутый, не только не входил в состав владений Олега, но и едва ли находился в какой-либо определенной степени зависимости от него. Участие в войсках Олега, громивших Грецию, славян, чуди и кривичей, не доказывает зависимости от него Новгорода. Войска эти состояли из свободной вольницы, которую привлекала к походам жажда добычи, а не обязанность нести военную службу по приказу своего государя. Установление дани во 300 гривен, которую новгородцы должны были платить варягам "мира деля" (Лавр. 882), тоже не доказывает подчинения Новгорода Олегу, после его удаления на юг. Эту дань, по словам летописца, новгородцы платили до смерти Ярослава, а уже при Святославе Игоревиче новгородцы шлют послов в Киев и просят себе князя, из чего, конечно, следует, что они не состоят под властью киевского князя. Дань варягам "мира деля", как бы долго новгородцы ни платили ее, вовсе не обусловлена подчинением их киевскому князю.

Сведения, имеющиеся о преемнике Олега, не позволяют думать, чтобы его владения были очень обширны.

В договоре, заключенном Игорем с греками, есть статья, которою определяется порядок торговли русских гостей в Константинополе и некоторые их преимущества, как, например, право получать "месячное" от греческого царя:

"И приходящим им (руси), да витают у святого Мамы. Да послеть царство наше (греческое), да испишет имена ваша, тогда возмуть месячное свое, ели слебное, а гостье месячное, первое от города Киева, паки из Чернигова и Переяславля".

И только, никаких других городов не упоминается. В соответствующей статье договора Олега прибавлено "и прочий городи". Хотя собственные владения Олега едва ли простирались далее Киева, Переяславля и Чернигова, но в других городах сидели князья, состоявшие с ним в союзе, а потому и прибавлено "и прочий городи". При Игоре, надо думать, не удержалось никакой связи между его владениями и владениями других князей. Договор поэтому упоминает только три города, на которые простиралась непосредственная власть этого князя: Киев, Чернигов и Переяславль.

Этот вывод находит себе некоторое подтверждение и в летописных известиях об отношениях Игоря к древлянам и о положении его дружины.

Мы знаем уже, что Олег воевал древлян, победил и обложил данью; той же участи подверглись северяне и радимичи. Но обложить данью не значит присоединить к составу своей волости. И греки давали Олегу дань. Дань есть только плата за прекращение враждебных действий. Побежденные племена-данники продолжали сохранять свою особность и управляться по-старому собственными своими правителями. У древлян при Игоре был свой князь Мал. Таким образом, даже эти ближайшие соседи полян не входили в сферу власти Игоря; они продолжали оставаться только данниками его, притом и не очень покорными. Узнав о смерти Олега, древляне не пустили к себе Игоря за данью, и он должен был вновь побеждать их. В 945 г., когда сбор дани превысил всякую меру и перешел в грабеж, древляне убили Игоря.

Летопись сохранила чрезвычайно характерное обращение к Игорю его дружины:

"В се же лето рекоша дружина Игореви: отроцы Свенелджи изоделися суть оружьем и порты; а мы нази! Пойди, княже, с нами в дань да и ты добудеши и мы" (Лавр. 945).

Вот где побуждение к военным трудам и доблестям.

Дружина великого князя русского не имеет даже чем прикрыть наготу свою! И это после двух походов на Грецию. Не мощь государственная, руководимая широкими политически планами, вызвала эти походы. Они были нужны для удовлетворения хищнических потребностей той вольницы, которую летопись называет "воями" Олега и Игоря. Весьма трудно видеть в князе правителя обширного государства, если ближайшие друзья его могли существовать только грабежом чужого имущества.

Скромные задачи волостного управления и суда мало соответствовали вкусам первых князей, в характере которых, действительно, есть черты, напоминающие норманнских викингов. Их увлекают рискованные предприятия за пределы волости, тогда как волость нуждается во внутреннем строении и бережении от врагов. Это различие вкусов князя и мирных жителей волости не ушло от внимания современников и занесено на страницы начальной летописи. Сын Игоря, Святослав, был одержим не меньшей любовью к военным подвигам, чем его предшественники. Он победил вятичей, козар, ясы, косогов и предпринял поход на дунайских болгар. По рассказу летописца, он взял 80 городов по Дунаю и сел княжить в Переяславце, "емля дань на грьцех". Когда князь находился на вершине военной славы, стольный город его, Киев, подвергся великой опасности. Бесчисленное множество печенегов обложило Киев, и люди изнемогали от голода и жажды. Вот в этом-то крайнем положении киевляне посылают к своему победоносному князю посольство с такими речами:

"Ты, княже, чюжее земли ищеши и блюдеши, а своея ся охабив. Мало бо нас не взяша печенези, матерь твою и дети твои! Аще не поидеши, ни обраниши нас, да паки ны возмуть. Аще ти не жаль отчины своея, ни матере, стары суща, и детий своих?"

Этим и объясняется тот разлад, который, несомненно, существует между жизнью волости и деятельностью первых князей, и малая связь князей с волостью. Олег уходит из Новгорода в Киев; сын Игоря, Святослав, оставляет Киев, чтобы водвориться в Переяславце на Дунае.

Что же оставил предприимчивый воитель, Святослав, детям своим в Русской земле?

Очень немного. Уходя из Киева в Переяславль Дунайский,

"Святослав посади Ярополка в Киеве, а Ольга в Деревех. В се же время придоши людье ноугородстии, просяще князя собе: "аще не пойдете к нам, то налезем князя собе". И рече к ним Святослав: "абы пошел кто к вам". И отпреся Ярополк и Олег. И рече Добрыня: "просите Володимера" (Лавр. 970).

У преемников Святослава осталось всего две волости, Киевская и Древлянская, существовавшие еще прежде прихода варяжских князей на юг. Если надо было в самом ближайшем соседстве с Киевской волостью, в Деревех, посадить особого князя, то трудно думать, чтобы власть которого-либо из них простиралась далее пределов той волости, в которую он был назначен.

Из слов новгородцев ясно, что посадить в Киеве не значит еще посадить и в Новгороде: в Киеве был князь, Ярополк, но Новгород ему не принадлежал. Так как князь есть потребность волости, то новгородцы и в 970 г., как и сто лет тому назад, продолжают искать себе правителя. Характерен ответ Святослава: "кабы кто пошел к вам!" Очевидно, в понятиях князя не существует никакой необходимой связи между Киевом и Новгородом. Это особые государства, ему, впрочем, одинаково ненужные. Не князья ищут волостей, а волости князей!

Из известия летописи, сообщаемого под 980 г., узнаем, что в Полоцке сидит Рогволод, пришедший из заморья, а в Турове - Тур. В конце X века летописец, следовательно, знает пять отдельных князей, которым соответствуют и пять отдельных государств, весьма скоро вступивших в войну между собой. Но кто поручится, что летописец исчерпал всех князей того времени и что не было особого князя в Смоленске, Ростове или Муроме?

Из пяти князей-современников счастье улыбнулось младшему сыну Святослава, Владимиру, которого, по совету Добрыни, новгородцы взяли к себе. Олега Древлянского победил Ярополк Киевский и присоединил его волость к своей; Ярополка же и Рогволода Полоцкого победил с помощью неизбежных в начале нашей истории варягов Владимир Новгородский. Владимир сделался, таким образом, князем северных и южных волостей. Он сам сел в Киеве, а в Новгороде посадил дядю своего со стороны матери, Добрыню. Владимир существенно отличается от своих предшественников, ему дороги внутренние интересы волостей, это первый князь-градостроитель:

"И рече Володимер: се не добро, еже мало городов около Киева. И нача ставити городы по Десне и по Востри, и Трубежеви, и по Суле, и по Стугне. И поча нарубати муже лучшие: от словен, и от кривичь, и от чуди, и от вятичь, и от сих насели грады, бе бо рать от печенег и бе воюя с ними и одоляя им" (Лавр. 988).

Владения князя Владимира обширностью своей далеко превосходили владения каждого из его предшественников. Заботы его посвящены были внутреннему устройству городов и земель. Но для оценки взглядов этого князя на территорию необходимо выяснить, как смотрел он на свои города и земли, составляли они в его понятии одно нераздельное целое или это была совокупность самостоятельных волостей, благодаря счастливой случайности соединившихся под его управлением, а после его смерти долженствующих снова разъединиться и вести самостоятельную жизнь? Летопись не сохранила никаких известий о последней воле Владимира; может быть, он и не сделал никаких распоряжений о дальнейшей судьбе своих владений. Мы лишены, таким образом, лучшего источника для ответа на поставленный вопрос. В нашем распоряжении имеется лишь несколько указаний на отношение к этому вопросу, обнаруженное Владимиром еще при жизни.

Из предшествующего мы знаем, что бояре советовали князю Владимиру дать Рогнеде и сыну ее, Изяславу, Полоцкую волость, на том основании, что она принадлежала отцу Рогнеды. Владимир исполнил этот совет бояр.

Итак, он ничего не имел против нового разъединения соединившихся в его руках волостей и отделил Полоцкую волость сыну Изяславу с матерью еще при жизни своей.

Под 988 г. летописец говорит, что и другие сыновья Владимира, хотя не все, были посажены отцом по городам: Ярослав в Новгороде, Святополк в Турове, Борис в Ростове, Глеб в Муроме, Святослав в Деревех, Всеволод - Володи-мери, Мстислав - Тмутаракани.

Кроме Владимира (Волынского) и Тмутаракани, это все уже известные нам области, которые и прежде имели своих князей. С какою же целью Владимир рассадил в них своих сыновей? Назначил он их туда временно, в качестве местных правителей, или с тем, чтобы они оставались там и после его смерти, подобно тому, как Изяслав был назначен в Полоцк?

Утвердительный ответ в смысле последнего предположения вовсе не представляется невероятным. Позднейшие князья наделяли же волостями детей своих еще при жизни своей. Мог подготовлять такую меру и Владимир.

Что же касается сыновей его, то есть указания, что они именно так смотрели на назначение их в города. Мстислав, посаженный в Тмутаракани, сделался по смерти отца самостоятельным тмутараканским князем. Ярослав же еще при жизни отца стал смотреть на себя как на самостоятельного князя Новгородской волости и потому отказался платить отцу 2000 гривен. Эта дань была, кажется, единственной нитью, связывавшей Новгород с Киевом; и она оборвалась еще при жизни Владимира. Владимир стал готовиться к войне с сыном, а Ярослав, боясь отца, послал за море за неизбежными варягами, т.е. поступил совершенно так, как 35 лет тому назад поступил отец его, готовясь к войне со старшим братом, Ярополком. Смерть Владимира положила конец приготовлениям к войне отца с сыном.

Есть указание, что Святополк стал избивать братию, желая расширить свои владения. Следовательно, в раздаче волостей братьям своим и он видел опыт наделения их отцом на случай смерти.

Приведенные указания заставляют думать, что Владимир едва ли имел в виду образование из своих владений единого государства.

Ярослав, сын Владимира, есть последний крупный князь Древней Руси. В течение последних 12 лет своей жизни (с 1036 г., когда умер Мстислав Черниговский) он владел всеми волостями, которые принадлежали отцу его, за исключением Полоцкой. Но и у него не было мысли о постоянном соединении волостей. Начальный летописец записал содержание его последней воли, устно высказанной детям. Вот она:

"Се аз отхожу света сего, сынове мои. Имейте в собе любовь, понеже вы есте братия единаго отца и матере. Да аще будете в любви межю собою, Бог будет в вас и покорит вы противные под вы и будете мирно живуще; аще ли будете ненавидно живуще в распрях и которающеся, то погыбнете сами и погубите землю отец своих и дед своих, иже налезоша трудом своим великим. Но пребывайте мирно, послушающе брат брата. Се же поручаю в собе место стол старейшему сыну моему и брату вашему, Изяславу, Киев, сего послушайте, якоже послушаете мене, да то вы будет в мене место. А Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Володимер, а Вячеславу Смолинеск". И тако раздели им грады, заповедав им, не преступати предела братня, ни сгонити. Рек Изяславу: "аще кто хощет обидети брата своего, то ты помогай, его же обидять". И тако уряди сыны свои пребывати в любви".

Оставляем в стороне поучение о любви, мире и послушании; мы возвратимся к нему, когда будем говорить о взаимных отношениях князей. Остановимся только на разделе городов. Ярослав делит свои владения между детьми. Он дает "города", подразумевается, конечно, "с пригородами", т.е. волости. Раздавая волости, он имеет в виду полную их политическую самостоятельность, а потому запрещает сыновьям "переступать предел братний". Под этим запрещением надо одинаково понимать как запрещение завладевать чужими уделами, так и всылать в них своих чиновников для взимания даней и пр. Все это было бы "переступление границ". Старшему сыну Изяславу вменено в обязанность помогать тому из братьев, неприкосновенность владений которого будет нарушена.

В завещании Ярослава ни слова не сказано о северных волостях: Новгороде, Полоцке, Ростове и Муроме. О Полоцке и не могло быть сказано, так как волость эта не входила в круг владений его; но почему не упомянул он об остальных? Потому ли, что само собой разумелось, что эти волости входят в круг владений киевского князя, или по какой другой причине? Из предшествующего мы знаем уже, что посадить князя в Киеве не значит посадить и в Новгороде. Причина должна быть иная, о которой можно только догадываться. Северные волости были так удалены от южных, что связь их с Киевом, даже под управлением одного князя, была весьма слабая. Это хорошо знал Ярослав, считавший себя самостоятельным новгородским князем еще при жизни отца, Великого князя Владимира. Эта обособленность севера и была, надо думать, причиной молчания Ярослава. У него на юге, под руками, было много волостей, чтобы устроить всех сыновей; северные волости, мог он думать, не останутся без князя, они найдут его сами.

Кому же достались северные волости? Наиболее деятельному и энергическому. Таким из сыновей Ярослава оказался второй, Святослав Черниговский, изгнавший и старшего брата своего, Изяслава, из Киева. О распространении власти его на северные волости заключаем из того, что в 1070 г. дань на Белоозере собирает муж Святослава, Ян Вышатич; а в 1071 г. сидит в Новгороде сын его, Глеб. Это было еще в княжение Изяслава в Киеве. После смерти Святослава (1076) Глеб был убит в Заволочьи; его место в Новгороде занял Святополк Изяславич, при Святославе же и Муром присоединен был к Чернигову. В 1096 г. там сидит сын Святослава, Олег. В переговорах с Изяславом Владимировичем он называет Муром волостью отца своего (Лавр. 98 и 107).

Таким образом, первые наши князья, Владимир и Ярослав, которых можно назвать князьями-правителями, а не предводителями вольной дружины, не были основателями единого Российского государства. Представляется в высшей степени вероятным, что такая мысль была чужда князю Владимиру. Что же касается сына его, Ярослава, то завещание его не оставляет сомнения в том, что он не смотрел на современную ему Россию как на единое политическое тело.

Волостной порядок государственного устройства продолжается у нас до возникновения Московского государства.

Первая ясная мысль об образовании из нескольких волостей неделимого целого появляется только у московских князей. Но и у них не очень рано. Первый проблеск этой мысли замечается лишь в завещании Дмитрия Ивановича Донского, а оно составлено в конце XIV века (Дмитрий Иванович умер 19 мая 1389 г.). Дело, начатое Донским, нашло искусных продолжателей в его преемниках, которые и завершили образование Московского государства.

Наши летописи впервые упоминают о городе Москве в половине XII века. В 1147 г. ростовский князь, Юрий Долгорукий, пригласил "в Москов" на съезд союзника своего новгород-северского князя, Святослава Ольговича. Святослав с сыном и небольшой дружиной приехал в Москву на Похвалу Богородицы, в пятницу. На следующий день Юрий устроил в честь своих гостей "обед силен" и одарил их многими дарами.

В это время Москва была незначительным городом Ростовской волости, в который князья наезжают изредка и случайно.

В известиях летописи о борьбе пригорода Владимира с городом Ростовом и Суздалем упоминается и Москва, но она еще не играет сколько-нибудь заметной роли. Находясь у южной границы княжества, Москва есть место временной остановки приезжающих в Ростовскую волость князей и исходный пункт при нападении ростовских князей на своих южных соседей. Когда Михалко, избранный в князья владимирцами и переяславцами, отправился из Москвы к Владимиру, "москьвляне" собрались было сопровождать его, но узнав, что Ярополк с войском идет к их городу, "возвратишася вспять, блюдучи домов своих".

При назначении Всеволодом Большое Гнездо уделов сыновьям Москва вошла в состав Владимирского княжения, оставленного Юрию.

Образование особого Московского удела относится ко времени сыновей Ярослава Всеволодовича. Первым московским князем летопись называет Михаила Ярославича, того самого, который прогнал дядю своего Святослава из Владимира и, таким образом, пошел против воли своего отца*. Но Михаил († 1248) всего двумя годами пережил своего отца и детей не оставил, а потому отдельное бытие Московского княжения едва ли могло продолжаться на этот раз долее года. После смерти Михаила мы не встречаем указаний на особых московских князей до 1282 г., когда выступил Даниил Александрович, сын Невского, с москвичами и в союзе с тверским князем против старшего брата своего, Дмитрия. Этот Даниил и есть основатель дома московских князей. С какого именно года сделался он князем особого Московского удела - остается неизвестным; но окончательное выделение Москвы из Владимирского княжения не могло произойти ранее смерти Александра Невского (1263). Оно, по всему вероятию, произошло уже после смерти Ярослава Ярославича, когда Великое княжение Владимирское сделалось предметом спора двух старших братьев Даниила, Дмитрия и Андрея. В этой борьбе Даниил выступил противником Дмитрия и, весьма вероятно, по миру с ним 1282 г. и выговорил себе особый удел, Москву. Под 1296 г. летописец называет его уже московским князем.

______________________

* Время сыновей Ярослава Всеволодовича есть время дальнейшего дробления древней Ростовской волости. При них выделяется Суздальское княжение, Тверское, Костромское, могло, конечно, выделиться и Московское. Под 1280 г. Воскр. л. говорит о смерти Давыда, внука Ярослава, от сына его Константина, и называет его князем Галицким и Дмитровским. Это еще новое обособление, имевшее место также при сыновьях Ярослава, из которых, по-видимому, каждый старается урвать от великого княжения что только было можно.

______________________

При Данииле Александровиче Московский удел значительно расширился. Даниил Александрович приобрел, по завещанию племянника своего, Ивана Дмитриевича, Переяславль. Он же, можно думать, присоединил к своим владениям и Коломну (1301) после победы, одержанной над рязанским князем, Константином, которого он взял в плен и держал в Москве до своей смерти.

Даниил умер (1303), не заявляя притязаний на Великое княжение Владимирское. Ему нередко приходилось садиться на коня для защиты своей Москвы и Переяславля. Он вел войны и со своими старшими братьями, Дмитрием и Андреем, последовательно занимавшими владимирский стол. Даниил несколько раз вступал в союз с Иваном Дмитриевичем Переяславльским против Великого князя Андрея, который неоднократно пытался возвратить Переяславль к великому княжению. Эти дружественные услуги племяннику и были, конечно, причиной, почему тот отказал ему свой удел.

По смерти Даниила осталось пять сыновей; старший из них, Юрий, сидел в Переяславле. Сделал ли какое-либо распоряжение Даниил, на случай своей смерти, или нет, этого мы не знаем. Но вот каковы факты.

Переяславцы полюбили Юрия и не желали иметь другого князя. Они не пустили его даже на погребение отца, опасаясь, как бы кто, в его отсутствие, не захватил города. Но мы знаем уже, что князья предпочитают новые города старым. Предпочел и Юрий Переяславлю Москву, куда и перебрался в том же году. Есть основание думать, что Юрий захватил всю волость своего отца, не поделившись с братьями. Это был князь предприимчивый и не склонный к уступкам. В самый год водворения своего в Москве он напал с братьями на соседнюю Смоленскую волость и взял Можайск. В следующем году он вступил в борьбу с Михаилом Тверским из-за великого княжения и отправился в Орду. В его отсутствие брат его, Иван, занял переяславльский стол. Трудно думать, что это было сделано с согласия Юрия. Если бы Иван был заодно со старшим братом, ему следовало или ехать с ним в Орду, или защищать его интересы в Москве. Он не делает ни того, ни другого, а завладевает Пере-яславлем. Если Юрий примирился с этим фактом и терпел его во все свое княжение, это объясняется тем, что он был занят борьбой из-за великого княжения сперва с Михаилом Тверским, а потом с сыном его, Дмитрием. Начать войну с братом значило - усилить своих противников. Во все тревожное княжение Юрия летопись ни разу не упоминает имени Ивана Переяславльского на стороне Юрия. Это полное отчуждение от старшего брата было бы непонятно, если бы Иван был обязан ему своим Переяславльским княжением*.

______________________

* Соловьев (II. 288) делает догадку, что Калита управлял Москвою при Юрии, когда последний находился в Орде или в Новгороде: "иначе он не имел бы времени сблизиться с митрополитом Петром, ибо Юрий убит в 1325, а Петр умер в 1326". К такой догадке нет основания: чтобы сблизиться с митрополитом, конечно, не было необходимости управлять Москвой. Костомаров же утверждает (Рус. история. I. 182), что Москва оставлена была в полное управление Ивана, когда Юрий получил великое княжение, но источников не приводит. Это тоже только догадка. Из братьев Юрия всех ближе к нему был Афанасий (Воскр. 1312, 1315, умер в 1322); он, конечно, и замещал Юрия, где было нужно. Вот в каких выражениях описывает летописец деятельность Ивана по отъезде Юрия в Орду: "А кн. Иван Данилович, после брата своего Юрия, седяше на Москве; тож с Москвы иде в Переяславль и седе в нем на великом княжении". Это свидетельство не оставляет, кажется, сомнения в том, что Иван Калита захватил под братом Переяславль. Переяславцы, от которых ушел Юрий, конечно, рады были иметь у себя особого от Москвы князя.

______________________

Остальные братья Юрия также едва ли были наделены им. Двое из них, Александр и Борис, отъехали из Москвы в Тверь в 1306 г.; в том же году Юрий приказал убить плененного отцом его рязанского князя, Константина. Бегство родных братьев и последовавшее затем убийство Константина наводят на мысль, что против Юрия что-то замышлялось и что в этих замыслах принимали участие родные его братья и рязанский пленник. Участие братьев во враждебных Юрию замыслах легко объясняется тем, что они не были наделены им из отцовского наследия. Они были в положении служилых князей своего брата - не более. Неизменно при Юрии оставался только один из братьев, Афанасий. Но нет повода думать, что между ним и Юрием было разделено Московское княжение. Юрий Данилович один был князем Московским, Коломенским и Можайским.

В 1319 г. Юрию удалось добыть под Михаилом Тверским и Великое княжение Владимирское, но он недолго княжил во Владимире. Года через четыре Дмитрий, сын Михаила, убитого в Орде по проискам Юрия, добыл себе ярлык на великое княжение, а в 1325 г. Юрий пал в Орде от руки тверского князя, который мстил ему за смерть отца.

После Юрия детей не осталось; из братьев же пережил его один Иван Калита, который и поспешил перейти в Москву, где в 1326 г. он закладывает уже с митрополитом Петром первую каменную церковь Успения Богородицы.

Еще древние наши грамотеи отметили Ивана Калиту прозванием собирателя Русской земли. Так называет его составитель "Слова о житии и преставлении Великого князя Дмитрия Ивановича". Позднейшие историки пошли далее: они возвеличили имя Калиты и государственные его заслуги поставили вне сравнения с заслугами его предшественников. Он является у них творцом новых форм государственного быта, дотоле неведомых. По Карамзину, он указал наследникам путь к единовластию и величию, а имя собирателя земли Русской "москвитяне дали ему единогласно". Соловьев, искусно соединив мысль Карамзина с похвалой "Слова о житии", говорит, что Калита "дал своим наследникам предвкусить выгоды единовластия, почему и перешел в потомство с именем первого собирателя Русской земли". У Д.И.Иловайского Иван Калита оказывается уже одаренным всеми теми качествами, которыми обыкновенно бывают одарены основатели могущественных государств.

Что Иван Калита сделал некоторые приобретения к Московскому уделу, это весьма возможно. Но то же делали и оба его предшественника, а потому нет повода называть его первым собирателем. Еще менее поводов считать его основателем единовластия и государственного могущества Москвы. Мы знаем уже, что выгоды единовластия сознавались чуть не за сто лет до Ивана ростовскими боярами и что оно настойчиво проводилось ими в жизнь. Единым князем Московской волости был и ближайший предшественник Ивана, родной его брат, Юрий. Вновь открывать путь к порядку известному, а в Москве действовавшему до Ивана, не было надобности. Ни с той, ни с другой точки зрения Калите не пришлось быть новатором.

Гораздо более есть оснований думать, что всякая мысль о государственном могуществе Москвы была совершенно чужда этому князю. Если его можно считать новатором, то в смысле самом невыгодном для Московского княжения. Он первый применил к наследованию этого вновь созданного княжения порядок частного наследования, разделив свой удел между всеми своими наследниками, в числе которых были и женщины. В этом делении - торжество чисто частной точки зрения на княжество. Калита - самый решительный проводник взгляда на княжение как на частную собственность князя со всеми его противогосударственными последствиями, а не основатель государственного могущества Москвы.

Этому отсутствию государственной точки зрения соответствуют и отношения его к Орде: он раболепный слуга ханов, по их приказанию воюющий против русских городов: Твери, Пскова, Смоленска. В защиту Калиты говорят, что он жил в такое время, когда и нельзя было оказывать сопротивление татарам с надеждой на успех. Может быть; но князь, до такой степени приспособившийся к владычеству иноплеменников, не мог служить для своих потомков образцом в предстоявшей им борьбе за независимость. Разделение же Московского княжения на части, конечно, нельзя рассматривать как обстоятельство, способствовавшее свержению татарского ига.

Самые земельные приобретения, приписываемые Ивану Калите, подлежат сомнению. Несомненны только сделанные им покупки сел в Новгороде, Владимире, Ростове и в некоторых других местах, о чем он упоминает в своем втором завещании. Покупка же Калитою Галича, Белоозера и Углеча-Поля нуждается еще в дальнейших разысканиях и разъяснениях. Ни в одном из завещаний Калиты об этих куплях не говорится, между тем там упоминаются купленные люди (рабы), купленные бортники и даже "придобытое золото" не забыто. В духовных грамотах сыновей Калиты также не упоминаются ни Галич, ни Белоозеро, ни Углече-Поле. Первое упоминание о них встречаем в завещании Дмитрия Донского, написанном 49 лет после смерти Ивана Калиты. Но и там имя Калиты не упомянуто. Приобретения эти Дмитрий Иванович называет "куплями деда своего". Весьма естественно было увидать в этом деде родного деда Дмитрия, Ивана Калиту. Так и сделал Карамзин. Но и он чувствовал, что тут не все ладно. Если Калита купил Галич и пр., то почему же ни он, ни дети его не распоряжаются новыми приобретениями? Чтобы выйти из этого затруднения, Карамзин сделал предположение, что новые волости куплены не к Москве, а ко Владимиру и, как входящие в состав великого княжения, не подлежали завещательным распоряжениям московских князей. На это еще Соловьев заметил, что трудно допустить, чтобы Калита на свои деньги увеличивал великое княжение, а не свои наследственные области. Соловьеву это дело представляется в таком виде: "Калита купил эти города, но оставил за продавцами еще некоторые права владетельных князей, подчиненных, однако, московскому князю; а при Дмитрии Донском они были лишены и этих прав" (III. Пр. 417). Вещь возможная, что Калита оставил свои купли за князьями-продавцами, обязав их службой себе и детям, подобно тому, как он дал свою куплю, село Богородское в Ростове, Бориске Воркову на условии службы. Но все-таки то, что он купил, приобретено им, и в завещании, в котором не забыт даже прикупленный кусок золота, надо было упомянуть о Галиче с Белоозером и Угличем; упомянуто же там село Богородское, хотя оно и не находилось во владении сыновей, а было отдано Борису Воркову. Итак, молчание завещаний Калиты и его детей остается не объясненным, а возбуждаемые им сомнения не устраненными*.

______________________

* Обе духовные Калиты без года. Нет основания думать, что им написана третья, до нас не дошедшая, в которой были бы упомянуты Галич, Белоозеро и Углич: тогда эти волости были бы упомянуты и в духовных его сыновей. Относительно Галича мы имеем в источниках сведения, которые представляют совсем в ином свете переход этого города к Дмитрию Ивановичу. В XIII и первой половине XIV века Галич и Дмитров составляют наследственную территорию в роде князя Константина, сына Ярослава Всеволодовича. Под 1280 г. лет. Воскр. и Ник. говорят о смерти галицкого и дмитровского князя Давыда Константиновича. Под 1362 г. Ник. лет. говорит, что Дмитрий Иванович Московский согнал с галицкого княжения Дмитрия Галицкого. Это внук Давыда. Итак, Дмитрий Иванович силою приобрел Галич. Но он не оставил его за собой, а дал в удел двоюродному брату, Владимиру Андреевичу. Документ, из которого это следует, очень испорчен, там многих слов недостает, но принадлежность Галича и Дмитрова Владимиру Андреевичу, при жизни Дмитрия Донского, не может подлежать никакому сомнению. Мы разумеем договорную грамоту этих князей, напечатанную в PC. I под № 29 и отнесенную издателями к 1371 г. Вначале Владимир Андреевич обязывается за себя и детей своих не искать под великим князем его вотчины и великого княжения; а далее читаем: "такоже и тобе, князю великому (подо мною не искати, что ты мне, господине, дал в удел Галич, Дмитров с волостями и с селы (и со всеми пошлинами) и твоим детям под моими детьми и до живота". Что напечатано в скобках, это наше чтение вместо точек оригинала. Как затем Галич снова перешел к Дмитрию Ивановичу, этого по памятникам не видно; но во всяком случае не в качестве купли Ивана Калиты. Калита мог купить Галич у потомков Константина, но у них Дмитрий Иванович силою отнял этот удел и передал его Владимиру Андреевичу; во второй же раз он должен был приобрести его от этого последнего князя, за которым сам признал наследственные права на этот удел. Здесь также, может быть, не обошлось без некоторого насилия и, пожалуй, клятвопреступления. Несоответствие языка официальных актов с действительными способами приобретения может объясняться желанием замаскировать такие действия, которые князья и сами не могли считать вполне правыми. Неточность языка официальных актов встречается и в других документах Дмитрия Ивановича. В последнем своем договоре с Владимиром Андреевичем он говорит, что отец благословил его двумя жеребьями в городе Москве. А в действительности отец отказал свои два жеребья двум сыновьям пополам, и второй жеребий достался Дмитрию от брата, а не от отца. В том же году, когда был прогнан галицкий князь, Дмитрий Иванович "взял волю свою и над ростовским князем Константином" (Ник.). К этому времени, может быть, и надо относить приобретение Белоозера и Углича, входивших в состав Ростовской волости. Во второй половине XIV века почти совсем перестала существовать самостоятельная Ростовская волость. Из духовной Владимира Андреевича узнаем, что ему принадлежит Ярославль, город Ростовской волости; но он ни слова не говорит о том, как он ему достался. Дмитрий Иванович и Владимир Андреевич, может быть, поделили между собой наследие потомков Константина Всеволодовича, низведя их в положение служилых князей.

______________________

Несомненно только следующее: Галич, Белоозеро и Углич в состав московской территории вошли при Дмитрии Донском. То же собственно говорит Карамзин и даже Соловьев, допускающий в этих волостях особых владетельных князей до времени внука Ивана Калиты.

Переходим к завещанию Калиты.

Он назначает своими наследниками трех сыновей и жену совокупно с младшими детьми (дочерями).

Иван Данилович распоряжается в своем завещании не только частной своей собственностью, но и правами владетельного князя. В качестве частного собственника он отказывает свои движимости (рабов, скот, драгоценности и пр.) и недвижимости (села); в качестве владетельного князя - города и волости, в которых ему принадлежит право суда и управления. Границы частной земельной собственности князя и удела его не совпадают; с одной стороны, не все московские села в собственности князя, а с другой, он владел селами не только в Московском княжестве, но и в Великом княжестве Владимирском, Новгороде, Ростове и в других местах.

Мы не знаем размеров городских и волостных округов, названия которых встречаются в духовной Калиты, а потому и не можем с точностью выяснить взаимное по величине отношение отдельных участков, на которые он разделил свое княжение. Но по некоторым грубым признакам можно думать, что эти участки были далеко неодинаковы. Старший сын получил всего более, а затем, в нисходящем порядке, каждый из следующих меньше предыдущего. Но удел жены с дочерями был больше удела младшего сына, Андрея. Делаем это заключение на том основании, что Семен получил два города, Можайск и Коломну, со всеми волостями, да еще поименно 16 волостей; Иван - 13 волостей, на первом месте Звенигород, затем Кремичну, Рузу и т.д. (в том числе 3 слободы); Андрей - 11 волостей, на первом месте Лопастну, на четвертом Серпухов; жена же с дочерьми - 14 волостей, и в том числе две слободки*.

______________________

* Иное начало применено Калитой к распределению частной собственности. В распоряжении его было 42 села в Московском уделе, да 12 купель в других княжениях. Из этого числа Семену дано 11 сел, Ивану - 14, Андрею - 12, жене с дочерьми - 16; одно село пожаловано Воркову. Здесь совсем незаметно предпочтения в пользу старшего. Даже наоборот, младшие получили большее число сел. Но для предпочтения младших нет никакого основания. Надо думать, что недвижимая собственность разделена была поровну; большее же число сел, назначенных младшим, может объясняться их неравенством. Стремление наделить сыновей поровну особенно ясно видно в распределении драгоценностей. Каждый из сыновей получил по 4 золотых цепи, по 3 золотых пояса, по 2 золотых чаши (чара), по 2 чума золотых (Семен и Андрей, а Иван 2 овкача золотых) и, наконец, по 3 серебряных блюда; старший сын Семен сверх братьев получил только одно блюдце золотое с жемчугом и каменьем. Это наводит на мысль, что в древней России различали наследования княжеских прав от наследования в частной собственности князя. Частная собственность делилась, обыкновенно, поровну между наследниками; в наследовании же княжеских прав старший сын имел преимущество.

______________________

Все ли волости, которыми распоряжается Иван, уже принадлежали к Москве при брате его, или некоторые из них вновь приобретены им самим, это, по недостатку источников, остается неясным.

Давая старшему сыну больше, Иван следует и до него существовавшей (хотя и не без крупных отступлений) практике, в силу которой князья, делившие свой удел между несколькими сыновьями, старшему давали лучший город. Но Иван не вполне усвоил себе эту практику, он существенно видоизменил ее, и не к добру. Свой лучший город, Москву, он не дал старшему, а предоставил его в общее владение всем трем сыновьям, выделив еще в пользу жены право собирать "осьмничее" в городе Москве. В городе Москве с уездом был установлен, таким образом, правительственный триумвират, за исключением осьмничного, сбор которого предоставлен жене; четыре же удела, на которые распалось Московское княжение, предоставлены отдельному управлению и суду трех сыновей и жены.

В небольшой территории Московского удела, со смертью Калиты, возникло, следовательно, четыре отдельных княжения, из которых одно состояло под властью женщины, в городе же Москве с уездом - общее владение трех сыновей-наследников.

Как представлял себе последствия своего завещания Иван Калита? Временная была эта мера или постоянная? Конечно, постоянная. Он передал своим наследникам те права, которые сам имел. Он разделил эти права между детьми, подразумевая, что дети его сделают то же и так далее в бесконечности. Так, действительно, и понимали свои права его дети. В год смерти отца (1341) младшие сыновья его заключили договор со старшим, по которому последний обязался, в случае смерти одного из младших, не обидеть его вдовы и детей и не отнимать ничего из того, чем благословил их отец по разделу. Итак, после смерти одного из сыновей часть его переходит не только к его детям, но и ко вдове. Бесконечное дробление первоначальных уделов и бесконечное число общих собственников в Москве - таковы последствия завещания Калиты для созданного трудами его отца и брата Московского удела.

Калита есть основатель противогосударственного порядка, а не могущества и славы Москвы. Единое Московское государство образовалось наперекор видам Калиты. Преемникам его надо было начинать работу сызнова и в духе совершенно противоположном тому, в каком действовал он. Надо было разрушить созданный им порядок*.

______________________

* Д.И.Иловайский, самый последовательный сторонник Калиты, деление Москвы на три части называет умным распоряжением (II. 36).

______________________

Рабская угодливость перед Ордой доставила Калите (1328) обладание великим княжеством, которое он и занимал до своей смерти. В завещании он ни одним словом не упоминает о судьбе великого княжения по смерти своей. Это совершенно согласно с его раболепным отношением к Орде: великим княжением распоряжаются ордынские цари; Иван Данилович, их покорный слуга, это знает и в права владык своих не вмешивается*.

______________________

* Завещание Ивана Калиты написано с согласия и утверждения Орды. На это указывает татарская печать, к нему привешенная.

______________________

Думаем, что это послужило только ко благу Московского государства: если бы Калита мог распоряжаться великим княжением, он и его разделил бы. Не говорится в завещании и о Переяславле. Это значит, что Переяславль, где последовательно сидели три князя московских, при Иване перестал принадлежать к Москве, а перешел в состав великого княжения, где позднее мы его, действительно, и находим. Как это случилось, не знаем; но это крупное увеличение Великого княжения Владимирского за счет Москвы произошло при Иване, который, значит, не только приобретал, но и очень много терял. В чьих было это интересах? У Ивана не было соперника, который мог бы отвоевать у него Переяславль ко Владимиру. Думаем, этого хотели татары. Ставили же они, в противность собственным своим интересам, Великого князя Владимирского над другими князьями. Можно допустить, что они и потребовали воссоединить Переяславль с Владимиром: Иван Данилович подчинился*.

______________________

* Иначе у Соловьева: "Старшему же (т.е. сыну Ивана, Семену), - читаем на с.305, III т., - должно было получить и великокняжескую область Владимирскую с Переяславлем". Совершенно то же, но еще определеннее говорит и Д.И.Иловайский: "К старшему должна была перейти вся область Переяславля Залесского и все дальние приобретения Поволожья; ему же предоставлялось добыть себе от хана ярлык на Великое княжение Владимирское" (История. II. 31). Под дальними приобретениями Поволожья, вероятно, разумеется и Кострома (25). Соловьев не приводит источников; Д.И.Иловайский ссылается вообще на летописи и на духовные грамоты Калиты. Мы не нашли в этих памятниках подтверждения его мнению. То, что мы утверждаем в тексте, было давно известно, но позабыто. Карамзин совершенно правильно говорит, что Иван, располагая только своей отчиной, не мог отказать сыновьям Владимира, Переяславля и Костромы, ибо назначение преемника ему в вел. княжении зависело от хана (IV. 151).

______________________

Лишенный качеств государя и политика, Иван обладал свойствами доброго семьянина. Он любил свою жену и детей и думал не о величии Московского государства, а о безбедном устройстве этих дорогих его сердцу людей. Он наделил их всех, никого не обидел и принял меры, чтобы оградить их и в будущем от возможных случайностей. Действительно, татары могли заявить притязание на ту или другую волость, данную сыну или жене, и отобрать ее к великому княжению или другому соседнему княжеству. Если бы такой случай произошел, Иван приказывает наследникам вознаградить того, чей удел будет умален. На старшего сына, который всех богаче, а потому и сильней, он возложил обязанность печаловаться о младших, т.е. заботиться о них и покровительствовать им. Иван Калита - добрый и зажиточный семьянин, которому очень хорошо жилось под властью ордынских царей. Ничего лучшего он и для детей своих не желал.

Освобождение московской территории от тех пут, которыми она была связана завещанием Калиты, есть процесс медленный и тяжелый. Невыгодный с государственной точки зрения порядок, установленный этим князем, был выгоден для его младших сыновей, которые все, наравне со старшим, возведены в достоинство владетельных князей, а в городе Москве сделаны соправителями. Он нашел в них самых горячих защитников, поддерживавших его из своих личных интересов. Кроме того, для них, как и для старшего сына, порядок, установленный отцом, должен был иметь значение священного завета. При весьма натуральной духовной зависимости детей от родителей начала, которыми руководствуются отцы, переходят к детям и вызывают подражание в потомстве. Чтобы освободиться от них, нужна из ряда вон выходящая свобода мысли и способность отрешаться от семейных преданий, обыкновенно, дорогих человеку и незаметно для него самого определяющих его волю.

Сыновья Ивана не были одарены этими качествами, они не принадлежали к людям борьбы. Существующий порядок они считали нормальным. Их первым делом было утвердить особым договором произведенный Калитой раздел. Они признали наследственность участков и поклялись у гроба отца не нарушать прав друг друга. Распределение городов и волостей осталось прежнее. Младшие предоставили только Семену "на старейшинство" преимущество в некоторых доходных статьях.

Семен Иванович отказал весь свой удел, полученный от отца, с присоединением сел, купленных им в Переяславле, Юрьеве, Владимире, Костроме и Дмитрове, жене своей, Марии, урожденной княжне Тверской. У князя был сын, но он не его сделал наследником, а жену. Он передал ей свои владения без всякой оговорки. Он не говорит, что дает ей свой удел на время малолетства сына или по ее живот. Он переносит на нее безусловно все те права, которые имел сам, предполагая, думаем, что она со временем передаст эти права также по духовной грамоте его сыну. А умрет сын раньше матери? Завещание не предусматривает этого случая. Надо думать, что княгиня сохраняла за собой в этом случае право пожизненного владения. Таким образом, Семен передал самый большой удел Московского княжества Марии Александровне Тверской, княжне дома исстари враждебного дому Московскому. Далее этого едва ли может идти пренебрежение интересами династии Даниловичей и разложение московской территории. Завещание Семена Гордого есть крайний пункт, которого достигает последовательное развитие начал, высказанных Калитой. В Московском княжении исчезла всякая государственная идея. Князь не есть представитель государственного целого. Он частный собственник и заботится только о благе семьи своей. Над русскими князьями стояли ордынские цари, но в них нельзя же видеть воплощение русской государственной идеи. Они эксплуатировали Русскую землю в собственном своем интересе - и только. Русские князья были орудиями их власти. Великий князь Владимирский только исполнитель ханской воли.

В качестве ханского подручника и Семен Иванович сидел на великом княжении. Но и он, как и отец его, не считал себя вправе сделать о нем какое-либо распоряжение. Его заботит жена, он отказывает ей все, что имеет; выше этого не поднимаются его взгляды.

Завещание Семена Ивановича, если и было приведено в исполнение, то очень ненадолго. Второй сын Калиты, Иван, захватил удел старшего брата еще при жизни его жены, что, конечно, было несогласно с клятвенным обещанием 1341 г.*

______________________

* У Соловьева (III. 327) читаем: "Симеон отказал удел свой и все движимое и недвижимое жене, по смерти которой все это переходило к брату Семенову, Вел. кн. Ивану". Того же взгляда держится и Д.И.Иловайский (История. П. 40): "Иван получил волость старшего брата по кончине его супруги", - говорит он. Источники же говорят прямо противное. В завещании Ивана Ивановича читаем: "А се даю сыну своему князю Дмитрию: Можайск со всеми волостьми..., Коломну со всеми волостьми... (т.е. удел брата Семена, отказанный им жене, Марии). А что истых волостий за княгинею за Марьею, те волости до ее живота и села; а по ее животе те волости и села сыну моему князю Дмитрию..." Вдова Семена, княгиня Марья, следовательно, была жива еще: в момент написания духовной за ней состоят некоторые волости из удела мужа, весь же удел принадлежит Ивану, который, конечно, отнял его у вдовы брата, вопреки своему клятвенному обещанию. Карамзин тоже не считает вдову Семена умершей во время написания Иваном духовной.

______________________

Московскому княжению предстояло или исчезнуть с лица земли в постоянном дроблении, или снова соединиться, но с нарушением существующих уже прав его мелких владельцев. Иван Иванович открывает путь этих нарушений.

Но соединение двух больших частей под его властью не повело к существенному изменению порядка, установленного Калитой. Его второй сын, Иван, недалеко ушел от воззрений отца. Этот князь имел двух сыновей, Дмитрия и Ивана, и восстановил для них сделанное Калитой деление. Старшему сыну, Дмитрию, он отказал удел брата, Семена, отнятый им у его жены, а свой собственный - второму, Ивану. Удел третьего брата, Андрея, перешел к его сыну, Владимиру. Иван в своем завещании подтверждает за племянником отцовское наследие. Это все порядки, установленные Калитой.

Иван Иванович был также Великим князем Владимирским; но, как и отец его и брат, в своем завещании великим княжением не распоряжается. Причины - те же.

В год смерти Ивана положение Московского княжения было весьма стесненное. Москву окружали сильные соседи, владения которых далеко превосходили уделы московских князей. Суздальское княжение (в составе Суздаля, Нижнего и Городца) находилось в руках Андрея Константиновича, который мог направлять все свои силы для приобретения своему дому великого княжения. В Твери московским князьям приходилось иметь дело с энергическим Михаилом Александровичем, который соединил уже в своих руках Микулин, Дорогобуж, Тверь и Кашин и выступил соперником Дмитрия Ивановича на великое княжение. В своих войнах с Москвой тверской князь не раз пользовался содействием Ольгерда Литовского. Наибольшая часть Рязанского княжения была объединена под властью Олега Ивановича. Рядом с этим большим и сильным княжением в Рязани существовал только один удел, Пронский, который занимал племянник Олега, Владимир Дмитриевич. Что могла противопоставить таким сильным соседям разъединенная Москва, где собственно и князей-то не было, так как старшему сыну Ивана, Дмитрию, было всего 9 лет, а двоюродному брату его, Владимиру Андреевичу, и того меньше (6 лет)? Но в этом обстоятельстве и заключалось чрезвычайно благоприятное условие для успешного развития московской территории. В малолетство князей управление находилось в руках бояр. Среди этих бояр большинство должно было состоять из бояр Великого княжения Владимирского. Они находились в близких отношениях к московским князьям, которые в течение последних 30 лет непрерывно, хотя и в качестве ханских посажеников, занимали великокняжеский стол. Эти бояре, конечно, не оставались без влияния на ход дел, особенно когда речь заходила о Великом княжестве Владимирском. Летопись сохранила известие о том, что и заурядные жители города Владимира не были равнодушны к тому, кто занимал владимирский стол. Когда в 1317 г. Михаил Тверской добыл в Орде под Дмитрием Московским ярлык на великое княжение и подступил к Владимиру, чтобы "сести тамо на великое княжение", владимирцы не пустили его. Тем менее можно думать, что судьбы великого княжения решались без участия бояр этого княжения.

Эти-то бояре и были наставниками Дмитрия Ивановича. С направлением боярской политики с давних времен мы уже знакомы. Она не могла измениться, ибо условия остались те же. Боярам нужны богатые кормления. Чем меньше князей, тем этих кормлений больше. Бояре - естественные сторонники объединительной политики. Эту политику внушили они и Дмитрию Ивановичу, которого еще младенцем возвели на великокняжеский стол. Под 1362 г. летописец повествует о том, что Великий князь Дмитрий Иванович согнал с Галицкого княжения князя Дмитрия и взял свою волю над князьями ростовскими и суздальскими. Кто это сделал? Дмитрию Ивановичу было тогда всего 12 лет. Это сделали его бояре. Очевидно, среди них живет еще старая идея о целости Ростовско-Владимирской волости, и вот они начинают восстановлять старые границы этой волости, то прогоняя наследственных князей, то приводя их в зависимость великого князя, а при его малолетстве - в свою собственную.

При таких-то условиях Дмитрий Иванович является основателем нового порядка вещей. Он установляет в великом княжении единонаследие. Этого начала Дмитрий Иванович не мог заимствовать из практики княжеской. Всеволод Большое Гнездо разделил Владимирское княжение. Иван Калита и его сыновья делят все, что только попадает в их руки. Начало неделимости живет исстари среди бояр, и от них перешло оно к Великому князю Дмитрию.

Новатором Дмитрий Иванович является, однако, только в области великого княжения. В старых наследственных владениях и в тех приобретениях к ним, которые он делает из соседних наследственных территорий, он следует практике отца и деда. Таким образом, он в одно и то же время продолжает старое и кладет твердое основание новому.

Все великое княжение Дмитрий Иванович отказывает без раздела одному старшему сыну, Василию. Из Московского удела он дает ему Коломну и половину своей доли в городе Москве.

Другие свои владения он распределяет между остальными сыновьями. Княгиня его также получает надел.

Давая уделы младшим сыновьям своим, Дмитрий Иванович, конечно, наделял их с имеющим возникнуть от них потомством. Такой порядок, как мы видели, установился уже при его деде и продолжался при дяде и отце. Он составляет семейное предание. Но Дмитрий Иванович умер в молодых еще летах; автор "Слова" насчитывает ему всего 38 лет и 5 месяцев. Старшему сыну его было в это время только 18 лет, и он не был еще женат; Андрею - 8, Петру - всего 5. Неудивительно, что отец допускал возможность бездетной их смерти и сделал на этот случай особое распоряжение. "А по грехам, - читаем в его завещании, - котораго сына моего Бог отьиметь, и княгиня моя поделит того уделом сынов моих..." Это место надо читать, конечно, так: а которого сына моего Бог отымет, а не будет у него детей, и княгиня моя поделит и т.д. Иначе оказалось бы, что внуки князя лишаются своих отчин.

На случай же бездетной смерти старшего сына, Василия, Дмитрий Иванович делает распоряжение и о Великом княжении Владимирском с Коломной, но совершенно в ином смысле. Этот удел не делится, он целиком переходит к следующему брату, удел которого делится между остальными. Из этого распоряжения можно заключить, что Дмитрию Ивановичу была присуща мысль о неделимости великого княжения. Это первый князь Московского дома, одаренный государственным умом, но действующий еще под сильным влиянием тех противогосударственных начал, которыми были проникнуты его отец, дядя и дед. Великое княжение не делится в том случае, если великий князь умрет, не оставив сыновей; оно переходит целиком к следующему брату. Но что делать, если великий князь оставит сыновей? Сам Дмитрий Иванович наделил всех своих сыновей. В этом случае он строго следовал примеру отца, дяди и деда. Как же следовало поступить его старшему сыну в том же случае? Конечно, по примеру предков. А если бы у него не было других владений, кроме великого княжения? Мысль Дмитрия Ивановича так далеко не идет. Сделанный им почин при неблагоприятных обстоятельствах мог бы повести к дележу и великого княжения. Вновь созданному порядку, кроме мудрой предусмотрительности преемников Дмитрия Ивановича и их бояр, помог и счастливый случай. Случай играет в истории великую роль.

Василий Дмитриевич, по завещанию отца Великий князь Владимирский, обнаружил с первого года княжения большую энергию и не только укрепил за собой наследованные от отца владения, но и значительно расширил их.

В договоре с дядей Владимиром Андреевичем, заключенном никак не позднее 1390 г., он высказывает уже намерение добыть себе Тарусу и Муром. Последний город с волостями он, действительно, и добыл. В том же году овладел он всем Суздальским княжением под детьми сперва соперника, а потом союзника отца своего, Дмитрия Константиновича, в составе Суздаля, Нижнего, Городца и Вятки.

Как и при каких обстоятельствах произошло это крупное приобретение? Источники, по обыкновению, очень скупы. Они выражаются до крайности кратко: "Князь великий, Василий Дмитриевич, взя Новгород Нижний, князей и с княгинями сведе", - говорит Воскр. лет., как будто дело идет о самом обыкновенном происшествии. А происшествие это далеко не обыкновенное. Князья, которых Василий Дмитриевич так просто свел с Нижнего, родные братья матери его; а самому Василию в это время не было еще полных 20 лет. Не более как два года тому назад Дмитрий Донской, умирая, приказал сыновьям своим во всем слушаться матери. Неужели это она возбудила сына против своих родных братьев? Это так же трудно думать, как и допустить, что юный Василий Дмитриевич сам восстал против столь близких ему родственников, отец которых долгое время был верным союзником его отца. Кто же возбудил его к нарушению старинных прав его родных дядей, которые признавались и его отцом бесспорными? Были, значит, около него советники, которые интересы великого княжения ставили выше частных семейных привязанностей. Это, конечно, бояре. В объединительной политике они идут далее князей: юный Василий Дмитриевич делает то, чего не решился сделать отец его, победитель татар. Дмитрий Иванович терпел в Нижнем сыновей своего союзника до самой смерти своей; сын его не мог стерпеть их соседства и одного года.

Василия Дмитриевича пережил только один сын: чувствам отца не приходилось в нем бороться с обязанностями государя. Это совершенно случайное обстоятельство очень много способствовало к упрочению вновь возникшей государственной территории. Это уже второй раз, что случай является на помощь возникающему государству и поправляет ошибки его князей. Положение самого Дмитрия Ивановича и его потомства было бы, конечно, хуже, если бы не умер своевременно второй брат его, Иван. Потомкам Донского пришлось бы сокрушить еще одну лишнюю династию. Все свое княжение Василий Дмитриевич отказал сыну, Василию, наделив жену по живот, согласно с выработавшеюся уже практикой Московского дома.

Вредные для спокойного развития территории нового государства последствия установленного Калитой порядка с особенною силою обнаружились при преемнике Василия. Галицкий князь, Юрий Дмитриевич, желая воспользоваться малолетством племянника, Великого князя Василия Васильевича (ему было всего 10 лет), вступил с ним в борьбу из-за обладания великим княжением*. По смерти Юрия († 1434) притязания эти перешли к его сыновьям, на стороне которых оказался и старший сын второго дяди Великого князя, Андрея ("†*1432), Иван Можайский, которому очень хотелось сделаться князем всего Суздальского княжения.

______________________

* Намерение Юрия Дмитриевича завладеть великим княжением обнаружилось еще при жизни его старшего брата, в завещании которого он не принял участия в качестве попечителя. По его смерти оно немедленно перешло в дело; но, надо думать, Юрий не нашел себя тогда достаточно сильным, чтобы достигнуть цели вооруженною рукою, а потому в 1428 г. он заключил с племянником мир, по которому признал за ним все отказанные ему отцом владения. Партия великого князя (ему самому не было тогда еще полных 14 лет) настолько считала себя сильной, что не нашла нужным сделать Юрию какие-либо территориальные уступки. Но в 1431 г. Юрий разорвал этот мир. В том же году племянник и дядя вознамерились отправиться в Орду для решения спора о великом княжении. "Царь же (ордынский хан), - говорит летописец, - повелел своим князем судити князей русских". И действительно, перед этими судьями в присутствии хана происходило судоговорение по всей форме. Истец и ответчик доказывали свои права с документами в руках (летописями, грамотами), ссылаясь на прецеденты и княжеские завещания. Юрий Дмитриевич оказался великим крючкотворцем, он ухватился за букву духовной своего отца и подкреплял ее ссылками на случаи более древних переходов великого княжения от брата к брату. Мы уже знаем, что духовная только по букве, а не по духу и практике московской была в его пользу (С. 71). Несмотря на это, Иван Дмитриевич Всеволожский, представитель прав великого князя, усомнился, кажется, в успехе своего дела. Он бросил всякую аргументацию и обратился просто к милости хана: "Государь вольный царь, - сказал он, - освободи молвить слово мне, холопу великаго князя. Наш государь, Великий князь Василий, ищет стола своего, великого княжения, а твоего улусу, по твоему цареву жалованью, по твоим девтерем и ярлыком, а твое жалованье пред тобою. А господин наш князь Юрий Дмитриевич хочет взять великое княжение по мертвой (!) грамоте отца своего, а не по твоему жалованью, вольнаго царя. А ты волен в своем улусе, кого восхощешь жаловати, по твоей воле..." Суд перешел, таким образом, в выпрашивание великого княжения. Царь решил спор в пользу Великого князя Василия и приказал даже Юрию вести под ним коня. Мы, конечно, не в состоянии теперь сказать, почему выиграл дело великий князь: потому ли, что он, действительно, был прав, что признал и сам Юрий три года тому назад, или потому, что царя обольстил льстивый язык Всеволожского. Наши государственные люди XV века, кажется, признавали уже правило: цель оправдывает средства.

______________________

Великое княжение испытало тяжелые потрясения, но вышло из борьбы окрепшим и снова значительно увеличившимся.

Первый удар обрушился на голову Василия Ярославича Серпуховского, внука Владимира Андреевича и единственного обладателя его обширного удела. Присоединение Серпуховского княжения к Москве - дело столь же несправедливое, как и присоединение Суздальского княжения. Но Московское государство и не могло образоваться без нарушения существующих прав.

Еще в 1428 г. Василий Васильевич признавал права внуков Владимира Андреевича на их отчину. В договоре, заключенном в этом году с дядей, Юрием, он обязывает его блюсти отчину внучат князя Владимира, не обидеть, не вступаться. Но из договора его с самим Василием Ярославичем узнаем, что великий князь не "додал" ему его дедины: Углича, Городца на Волге, Козельска, Гоголя, Алексина, Пересветова и Лисина. Что значит - недодал? Волости эти были отказаны Владимиром Андреевичем не отцу Василия, а дядьям его. Надо думать, что по смерти этих князей Василий Васильевич и захватил их. Это и значит - недодал, т.е. взял себе чужую отчину. Последний дядя Василия умер в 1427 г.; около этого времени (или годом позднее, после договора с Юрием) и произошла, значит, недодача. Василию Ярославичу было тогда около 17 лет, а самому Василию Васильевичу не более 14. И тут опять за именем малолетнего великого князя скрывается боярская рука, созидающая камень за камнем Московское государство.

Василий Ярославич, несмотря на умаление своей вотчины, оставался верным союзником великого князя. В 1446 г., когда тот был изменнически схвачен Дмитрием Шемякой, лишен свободы и ослеплен, Василий Ярославич бежал в Литву, где сделался центром, около которого и собрались сторонники великого князя. Эта услуга смягчила Василия Васильевича; он сознал, что находится в долгу у серпуховского князя, и вместо недоданных волостей дал ему Дмитров и Вышгород.

Но верность князя не спасла Серпуховский удел. Политика приобретений шла своим чередом. Несмотря на несколько новых договоров, которыми подтверждались права Василия Ярославича, он был схвачен в 1456 г., закован в железа и сослан в заключение в Углич. Сын его бежал в Литву. Таким образом, сходит со сцены линия третьего сына Калиты. Праправнук этого чадолюбивого князя скончался (1483 г.) в неволе и тяжких оковах. За двадцатилетнее властвование, в качестве удельного князя и третчика в Москве, он заплатил двадцатитрехлетним тяжким тюремным заключением. Так поплатился совершенно невинный потомок за политическую близорукость предка. Вся вина Василия Ярославича заключалась в его наследственных правах, в том, что он был сын своего отца.

Любовь к детям составляет семейную добродетель потомков Калиты; она постоянно вынуждает их нарушать требования разумной политики. Все они, если только в минуту смерти у них оказывалось несколько сыновей, дают уделы и младшим. При жизни они сами испытывают неудобства этого порядка, борются с ним, всеми правдами и неправдами отбирают уделы дядей, братьев и племянников; а в минуту смерти создают совершенно такие же затруднения для своих преемников.

Наделил всех своих сыновей и Василий Васильевич, так много терпевший от дяди и двоюродных братьев. На его завещании лежит еще заметный след установленного Калитой порядка. Старшему сыну, Ивану, дает он все великое княжение и значительную часть приобретений деда, отца и своих собственных; в Москве же с уездом назначает ему только свою наследственную треть. Трети Калиты еще живы!

В противоположность отцу, деду и прадеду, Иван Васильевич вступил на престол совершеннолетним, в возрасте 22 лет. С ранней юности он был свидетелем борьбы отца своего с двоюродными братьями. Шестилетним мальчиком он сопровождал великого князя (1446) в Сергиев монастырь и был очевидцем изменнической (на крестном целовании) его поимки и лишения свободы. Только по крайней небрежности врагов великого князя юный Иван Васильевич не разделил участи отца. Последовавшее затем истребление удельных князей должно было представляться ему делом разумной политики. К вековой практике великокняжеских бояр и собственных предков, которая должна была стать в старшей линии Дмитрия Донского семейным преданием, он присоединил и свой личный опыт. В его лице великое княжение получило искусного продолжателя дела, начатого Донским. В своих приобретениях он далеко вышел за старые границы древней Ростовской волости. Дело его, конечно, было гораздо легче, чем дело первых начинателей: он имел за собою столетний опыт и столетние предания; но он внес в него новые приемы. Без насилия не образовалось ни одно великое государство; не обошелся без него и Великий князь Иван. Но он не любил насилия. Он обращался к нему лишь в последний час, когда все мирные средства были уже истощены. Иван Васильевич любил, чтобы соседние владельцы добровольно уступали ему свои владения. И он умел доводить их до этого. Если соседи упорствовали, он ставил их в такое положение, что они волей-неволей оказывались виноватыми перед ним. Только тогда брался он за оружие и наказывал виновных отнятием их владений. Иван Васильевич был всегда прав, виноваты были его соседи.

Первый опыт своего искусства он показал на верейском князе, владельце последнего удела, оставшегося от дележа, произведенного Дмитрием Донским. Великий князь так хорошо обставил свои отношения к Михаилу Верейскому, что тот стал добровольно и без всякого вознаграждения уступать ему один за другим города и волости в своей отчине. По первой уступке он передал в руки великого князя: Звенигород, Плеснь, Сохну и некоторые другие волости. Это было нечто необычайное. Верейский князь имел сына; переход удела от отца к сыну не только разумелся с давних времен сам собой и всегда происходил, но в данном случае он был признан и самим Иваном Васильевичем. Несколько позднее Михаил Андреевич уступил великому князю, на случай смерти своей, Белоозеро со всеми волостями. Положение сына и законного наследника верейского князя, Василия, становилось критическим. Наследственные права его, неоднократно подтвержденные великим князем, тают, как воск. Он небезосновательно может опасаться, что из отчины и дедины ему ровно ничего не останется. Очень естественно, что он недоволен. Чтобы сохранить за ним хоть что-нибудь, отец при жизни дает ему Верею - знак, что он ничего не имел против сына. Можно ли удивляться, что новый верейский князь, кругом обобранный, но с соблюдением не только всяких приличий, но и всяких прав (добровольно отказываться от своих владений всякий, конечно, может), - оказался виноват перед великим князем? Мы не знаем, какую вину совершил он, но думаем, что в его положении и нельзя было не провиниться. За эту вину великий князь отобрал у него Верейский удел и великодушно возвратил отцу его. Отец, тронутый этой милостью, отказал все, что у него еще оставалось, великому князю и обязался не только не принимать к себе своего сына, но и не входить с ним ни в какие сношения.

Верейское княжение поступило в состав великого, а сын и законный наследник верейского князя прогнан отцом из родительского дома и не только лишен владетельных прав, но не получил в своей отчине и единого двора, с которого мог бы кормиться.

В 1472 г. скончался второй сын Василия Темного Юрий, обладатель наибольшего удела после великого княжения. Юрий не оставил детей. Мы уже знаем, что духовная Дмитрия Донского предписывает в этих случаях дележ удела между пережившими братьями; завещание же Василия Васильевича этого вопроса не касается. Юрий мог поэтому считать себя вправе если не распорядиться своим уделом по усмотрению, то назначить части всем братьям. Он не сделал этого, но завещание написал, и притом весьма знаменательное. Он распоряжается в нем только частной своей собственностью: селами и движимостями, о городах же и волостях не говорит ни слова. Села свои Юрий распределяет между всеми братьями. Можно думать, что то же хотел он сделать и с волостями, но не сделал. Почему? Это было, конечно, неугодно великому князю. Но Юрий мог назначить великого князя единственным своим наследником: такое распоряжение не встретило бы сопротивления со стороны Ивана Васильевича; но Юрий и этого не сделал. Почему? Это было, конечно, неугодно самому Юрию. При таких-то обстоятельствах, надо думать, было написано это завещание владетельного князя, в котором ни слова не говорится о его владениях. Чего не хотел сделать Юрий, то сделал сам великий князь: он присоединил весь его удел к своим владениям.

Младший брат Ивана Васильевича, Андрей, оказался сговорчивее Юрия. Он добровольно отказал ему свой удел, за исключением одной только волости под Москвой, Раменейце, назначенной Андрею Старшему. Столь же сговорчив был и племянник великого князя, Иван Борисович, завещавший ему всю свою вотчину, хотя у него был жив ближайший родственник, родной брат, и притом старший, Федор.

Таким же мирным способом Иван Васильевич распространил свои владения до самого сердца Рязанского княжества. Федор Васильевич Рязанский отказал ему свою отчину на Рязани, в городе и на посаде, и старую Рязань, и Перевитеск с волостями. А у Федора Васильевича был жив родной племянник, Великий князь Рязанский, Иван. Эту уступку Федор Васильевич сделал несмотря на то, что в договоре с покойным братом, отцом рязанского князя, Ивана, обязался, в случае бездетной смерти своей, никому не отказывать удела помимо этого старшего брата. О сыне в договоре не упомянуто, но что сын входит в права отца - это разумелось само собой, так как договор имел в виду сохранение отчины рязанских князей в их доме.

Воевать приходилось только с теми, кто сопротивлялся. Великий Новгород назвал Ивана Васильевича своим государем, а потом отказался. Весть об этой измене до крайности расстроила великого князя: он не мог удержать слез и заплакал. И немудрено: дело, которое устраивалось так мирно и по собственной инициативе новгородцев, ускользнуло из рук, по вине литовской партии, и теперь надо было прибегать к силе. "Я не хотел у них государства, - говорил Иван Васильевич митрополиту Геронтию, - они сами мне его предложили, а теперь запираются и возлагают на меня ложь". За это преступление Новгородская волость была разграблена, лишена вольностей и присоединена к великому княжению.

При этом произошло одно обстоятельство, на которое должно обратить особенное внимание. Иван Васильевич вступил с побежденными в переговоры и потребовал, чтобы они дали ему волости и села (в собственность). Новгородцы ударили ему челом десятью волостями. Великий князь не взял, десяти волостей ему было мало. Он потребовал себе половину всех волостей, чьи бы они ни были. Новгородцы дали. Если надо было требовать уступки волостей, то, значит, победа не делала еще великого князя собственником покоренной земли, и это - его собственная точка зрения. Быть государем не значит еще быть собственником всей государственной территории. Таков взгляд московского государя второй половины XV века. Но с возрастанием Московского государства самовластие делает чрезвычайно быстрые успехи. В 1478 г. великий князь не решается сам взять у новгородцев столько сел, сколько ему нужно, а в 1484 г. он уже не находит никакого затруднения произвольно отбирать у новгородских бояр и боярынь села и казну их, а их самих переселять из Новгорода в Москву.

В 1486 г. дошла очередь и до Твери. С последними расширениями великого княжения, а особенно с приобретением Новгорода, самобытное существование Твери, с трех сторон опоясанной владениями московского князя, сделалось невозможным. Князья Московский и Тверской поддерживали, однако, дружественные отношения, установившиеся еще при их отцах и скрепленные браком Ивана Московского с дочерью тверского князя, Бориса. Новый тверской князь, Михаил Борисович, близкий свойственник московского, не раз оказывал ему, на свою беду, деятельную военную помощь и против Новгорода, и против татар. Но эти обоюдные дружественные отношения не могли быть искренними и прочными. Натянутость положения и грядущее торжество Москвы носились в воздухе и чувствовались всеми. Спасаясь от крушения, из Твери в Москву стали отъезжать не только бояре, но и удельные князья. Великий князь принимал их радушно и наделял чем мог, а наделить ему было чем. Этим создалось для Великого князя Тверского совершенно невыносимое положение. Отчины отъехавших бояр находятся в пределах его владений, а бояре служат с этих отчин не ему, а Великому князю Московскому. Московский князь более хозяин в Тверском княжении, чем сам тверской. Эту мертвую петлю, наброшенную на Тверское княжение всем предшествовавшим ходом событий, Иван Васильевич понемногу затягивает. Летописец рассказывает: если в порубежных спорах москвич был виноват, в Москве его всегда оправдывали; если же тверич, Иван Васильевич с поношением и угрозами слал к тверскому князю, ответам же его не верил и суда не давал. Следствием такой беззащитности тверичей было то, что все бояре тверские, говорит летописец, поехали служить к великому князю на Москву, не стерпя обид его.

Что было делать в этом положении Великому князю Тверскому? Перестать быть князем и все отдать своему счастливому соседу. Но Михаил Борисович не умел понять своего положения: прирожденному князю и нелегко было стать на такую точку зрения. Он захотел испытать крайнее средство, иноземную помощь, и стал ссылаться с Великим князем Литовским, подымая его на Великого князя Ивана. За эту вину Иван Васильевич осадил Тверь. О сопротивлении, конечно, не могло быть и речи. Тверской князь бежал в Литву, а княжение его соединилось с Москвой.

Иван Васильевич хорошо понимал неудобства уделов. Он даже прямо и решительно высказался против них. Это было в 1496 г. Узнав о намерении Великого князя Литовского, Александра, наделить брата, Сигизмунда, Киевом, он убеждал дочь свою, Елену, жену литовского князя, предостеречь мужа от этого поступка. По этому поводу он говорил ей: "Нестроение было в Литве, коли было государей много; тоже и в нашей земле при моем отце, да и мне с братиею были дела".

Но порядок этот так давно сложился в Москве, так неизменно соблюдался всеми предшественниками Ивана Васильевича, что и он не нашел возможным отступить от него. Благословив старшего сына Василия своей отчиной, великими княжествами, чем его самого благословил отец и что ему Бог дал, со множеством городов и волостей, он назначает уделы и всем младшим: Юрию, Дмитрию, Семену и Андрею.

Соединив всю Москву с уездом в своих руках, Иван Васильевич не восстановляет уже третей Калиты, но и не отдает всей Москвы Василию. Так трудно было освободиться от существующего порядка даже и Ивану Васильевичу! Он дает всем младшим сыновьям равное с Василием участие в тех двух "годах на Москве", которые были даны братьям его, Юрию и Андрею Меньшому, да в годе Михаила Андреевича.

Но в завещании Ивана Васильевича находим и важное нововведение:

"А которого моего сына не станет, - читаем в его духовной грамоте, - а не останется у него ни сына, ни внука, ино его удел весь в Московской земле и в Тверской земле, что есми ему ни дал, то все сыну моему, Василью; а братья его у него в тот удел не вступаются. А останутся у него дочери, и сын мой, Василей, те его дочери наделив, подает замуж. А что даст своей княжне волостей, и сел, и казны, и в то во все сын мой, Василей, у нее не вступается ни во что до ее живота".

Этим распоряжением установлена неотчуждаемость уделов. Они могли перейти только к сыновьям владельца; если же сыновей у него не было, удел присоединялся к великому княжению. Владелец удела мог наделить свою жену, но только пожизненно; в случае ее смерти владения ее также присоединялись к великому княжению. Соответствующие распоряжения духовной Дмитрия Донского не могут более применяться, и объединение Московского государства делает новый существенный шаг вперед.

При погребении Великого князя Ивана Васильевича присутствовал только один удельный князь, Федор Борисович Волоцкой. Других не было, да и этот владел всего одним Волоком да половиной Ржевы. Нового же Великого князя, Василия Ивановича, приветствовали на великом княжении пять удельных князей: старый, Федор Волоцкой, и четыре новых, родные братья великого князя. Подобную же картину можно было наблюдать и при вступлении на престол отца Василия, Ивана Васильевича. Уделы возрождаются с каждым новым царствованием. Но это возрождение потеряло с Донского свой опасный характер. Великое княжение так неизмеримо превосходит область уделов, исторические основы его, восходя к той седой древности, когда и помину еще не было о московских уделах, так прочны, что об опасности уделов для целости Московского государства и речи быть уже не может. Духовная Ивана Васильевича обезвредила их окончательно. Удельные князья не могут более распоряжаться своими уделами ни при жизни, ни на случай смерти. Есть у них сыновья, - удел делится между сыновьями; нет сыновей, - удел идет к великому князю. В силу этого уделы не могут соединиться. Судьба их - постоянное дробление и ничтожество в перспективе.

Уделы неопасны для целости великого княжения; но удельные князья опасны для царствующей династии. Они всегда представляют некоторый запас кандидатов, готовых заменить царствующего государя. Уничтожение их есть все-таки необходимое требование политики. Кто же их уничтожил? Наша история не знает государя, который бы отменил удельных князей и высказал принцип неделимости Русской земли.

Василий Иванович, как и его предшественники, наделил обоих своих сыновей, Ивана и Юрия. Князь Юрий умер, не оставив наследников, и только благодаря этому счастливому случаю удел его соединился с великим княжением. Иван Грозный обнаружил намерение выделить еще более крупный удел своему второму сыну, Федору. Он назначал ему: Суздаль, Шую, Кострому, Любим, Судиславль, Нерехту, Ярославль, Козельск, Серпейск, Мценск и Волок-Ламский. Относительно этого обширного удела он делает такую оговорку в своем завещании: "А удел сына моего Федора, ему ж (старшему сыну моему, Ивану) к великому государству". Эта оговорка по существу своему не совсем ясна, и новое образование столь обширного удела могло повести к некоторым осложнениям. Но и здесь вновь возникающему Московскому государству опять помог случай. Из трех сыновей великого князя - княжить удалось только одному.

По ходу развития великокняжеской, а потом царской власти у нас и ожидать было нельзя, чтобы кто-либо из московских государей издал указ о неделимости государства и воспретил назначение уделов. Это значило бы ограничить самого себя. Стремления же к такому ограничению незаметно в московских государях.

Древность продолжает жить и в Москве. Московские государи распространяют свои владения самыми разнообразными способами. Но и в этой новой творческой деятельности их можно еще заметить следы старого порядка вещей. Когда им приходилось приобретать не части только чужих владений, а целые княжения, то они не сразу сливали их со своими старыми владениями, а назначали во вновь приобретенные княжества сыновей своих с титулом великого князя, т.е. как бы сохраняли политическую особность приобретаемых княжений.

Так поступил Василий Дмитриевич с Великим княжением Суздальским. Отняв Нижний Новгород у родных братьев своей матери, он назначил старшего сына, Ивана Васильевича, Великим князем Нижнего Новгорода*. Так поступил и Великий князь Иван Васильевич. По завоевании Великого княжения Тверского он назначил в Тверь особого великого князя также в лице старшего сына своего, Ивана. Новый Великий князь Тверской был не наместником отца своего, а как бы настоящим Великим князем Тверским. В его княжение суд и грамоты давались его именем, а не именем его отца. Но в завещании Ивана Васильевича Великое княжение Тверское слито уже с Московским государством.

______________________

* Утверждаем это на том основании, что в летописи под 1417 г. написано:
"Преставися нареченный князь велики Нижнего-Новагорода, Иван Васильевич, сын Великаго князя, Василия Дмитреевича, на Москве; положиша и в церкви архангела Михаила, идеже вси князи рустии лежать" (Воскр.).
Издатели в примечании к этому месту говорят, что все списки летописи смешивают смерть нижегородского князя Ивана Васильевича со смертью соименника его, сына Великого князя Московского, Василия Дмитриевича. В таком примечании нет ни малейшей надобности. Место надо понимать, как оно написано. Великий князь Московский нарек сына своего на Нижегородское княжение. Ивана же Васильевича линии нижегородских князей и нарекать-то было некому. Отец его умер в 1403 г., родные дяди еще раньше. В живых были двоюродные дяди, которые не прочь были завладеть Нижним на себя. Одному из них, Даниле Борисовичу, даже удалось получить от царя Махмета ярлык на свою отчину (АЭ. I. № 18).

______________________

Живучесть старины видна и в том, что новорожденное государство очень долго, без малого в течение 200 лет, не имело своего собственного имени, а обозначалось перечислением составных частей своих. Как старые великие князья, Владимир Святой и сын его, Ярослав, не имели никакого общего наименования для обозначения всей совокупности своих владений, так не имеет его Дмитрий Донской, его сын, внук и правнук. Ярослав раздает детям города-волости; Дмитрий Иванович назначает старшему сыну: часть в Москве, Коломну и великое княжение, остаток Владимирской волости, выделившийся из старой Ростовской. Василий Дмитриевич благословляет старшего сына своего тем, чем благословил его отец: третью Москвы, Коломной и пр. и своими примыслами, Нижним Новгородом и Муромом. В завещании Василия Васильевича читаем:

"А сына своего старейшаго, Ивана, благословляю своею отчиною, великим княжением, а даю ему треть в Москве и с путьми, с моими жеребьи, чем мя благословил отец мой...: Володимерем, Переяславлем" и т.д., следует перечисление всех назначенных городов.

Под "великим княжением" Василий Васильевич, конечно, разумел Владимирское великое княжение, а не то новое целое, которое дал старшему сыну.

Сын его, Иван Васильевич, благословляет старшего своего сына, Василия, не одним великим княжением, а "великими княжествами" и затем перечисляет отдельные города и княжения. Это, конечно, точнее. С этого времени памятники постоянно говорят не об одном, а о многих великих государствах, соединенных под властью великого князя.

Иван Грозный первый дает новорожденному младенцу имя. Он отказывает своему старшему сыну:

"Царство Русское, чем его благословил отец его, князь великий Василей, и что ему дал Бог" (Доп. к АИ. I. № 222. 1572 - 1578).

Откуда пошло наименование вновь возникшего государства Русским?

Вопрос о том, "откуда есть пошла русская земля", был поставлен еще нашим начальным летописцем. Надо думать, что и в его время, т.е. более 700 лет тому назад, он возбуждал уже споры.

В летописи по Лаврентьевскому списку читаем:

"Бе един языке словенеск: словени иже седяху по Ду-наеви, их же прияша угри, и морави, чеси, и ляхове, и поляне, иже ныне зовомая русь"(898).

Итак, русью ныне, т.е. в самом начале XII века, называют полян, которые говорят одним языком со славянами южными.

Но что значит это "ныне"? Поляне зовутся русью на глазах составителя летописи, но, конечно, не со вчерашнего же дня. Они, надо полагать, называются так целые столетия. Выражение "ныне" указывает, что в начале XII века был поставлен вопрос о происхождении этого названия и возбуждал споры.

Оставим, что было спорно для людей начала XII века. Возьмем одно то, в чем они не сомневались. Для начального летописца несомненно, что в его время поляне, а не другие племена называются русью.

Но не ошибается ли он или мы, слишком тесно толкуя его слова? Это легко проверить. Для этого надо только просмотреть летописные сказания иных составителей за тот же XII век.

Вот как описано под 1149 г. посещение киевским князем, Изяславом Мстиславичем, брата своего, Ростислава, князя смоленского:

"И приде Изяслав к брату Ростиславу, и похвалиста Бога и святую Богородицю и силу животворящаго креста, видившеся братья в здоровьи, и пребыста у велице любви и весельи с мужи своими и смолняны; и ту дариста ся дарми многыми: Изяслав да дары Ростиславу, что от Рускыи земле и от всих царьских земль, а Ростислав да дары Изя-славу, что от верьхних земль и от варяг, и тако угадаста о пути своем" (Ипат.).

Киевский князь, натурально, дарит произведения своей земли и те иностранные привозные, которые идут чрез Киев (греческие). Первые названы дарами Русской земли, вторые - царской. То же делает и Ростислав Смоленский; но идущие через Смоленск иностранные товары будут варяжские; местные же произведения названы верховыми.

Здесь поляне-русь отличены от кривичей смоленских.

Только что описанная встреча князей состоялась перед совокупным их походом в помощь Новгороду Великому, который терпел обиды от ростовского князя, Юрия. Изяслав прибыл в Смоленск с малым числом дружины, также налегке поспешил он и в Новгород, наказав брату привести полки его к Волге.

"И приде Изяслав на Волгу с Новгородци, на усть Медведице, и ту жда брата своего, Ростислава, четыре дни. И приде ему Ростислав и с всими рускими полкы и с смоленьскими, и ту свкупишася и пойдоста вниз по Волге".

Новое противоположение русских полков Изяслава смоленским Ростислава.

Когда пришло время нападения, князья

"Пустиста новогородци и русь воевать к Ярославлю".

Новгородцы, следовательно, не русь. Такое же противоположение Новгорода Руси находим и под 1165 г.

Новгородцы, отправившиеся в Киев, так выражаются об этом:

"Ходи игумен Дионисий с любовью в Русь" (ПСЛ. III. 13).

Ростовско-Суздальская волость тоже не Русь.

Ростислав, сын Юрия, ростовского князя, с позором изгнанный Изяславом из Киева, пришел к отцу в Суздаль, ударил ему челом и сказал:

"Слышал есмь, оже хотеть тебе вся Руская земля и Черный Клобукы, и тако молвят: "и нас есть обезчествовал (Изяслав), а пойди на нь". Гюрги же, в сороме сына своего сжалив себе, рече: "тако ли мне части нету в Рус кой земле и моим детем" (Ипат. 1149).

Ростовская волость, где сидел Юрий, не находится, значит, в Русской земле.

Под 1154 г. читаем:

"Том же лете пойде Дюрги с ростовцы и с суздальцы и с всеми детьми в Русь" (Ипат.).

И под 1180:

"Вышедше же ему (Святославу Черниговскому) из Суздальской земле, и пусти брата своего, Всеволода, и Олга, сына своего, и Ярополка в Русь, а сам с сыном с Воло-димером пойде Новгороду Великому" (Ипат.).

Владимир на Клязьме тоже не Русь:

"Володимирцы же, нетрпяще голода, реша Михалку (своему князю): "мирися (с осаждавшими город ростовцами), любо промышляй о собе". Он же отвещав рече: "прави есте, ни хощете мене деля погиноути". И поеха в Русь" (Лет. Пер.-Сузд.).

Даже самая близкая к полянам Черниговская волость, и та не входит в состав Руси. В 1151 г. послы киевских князей, Вячеслава и Изяслава, находившихся в войне с ростовским князем, Юрием, и черниговскими, Давыдовичами и Ольговичами, так говорили венгерскому королю:

"Ты нама еси тако учинил, яко же может так брат ро-женый брату своему или сын отцю, яко же ты нама помогл. Be же, паки, брате, себе молвиве: нама дай Бог неразделно с тобою быти ни чим же, но аче твоя обида кде, а нама, дай Бог, ту самем быти за твою обиду, или пакы братьею своею или с сынми своими и полкы своими. А нама ся тобе не чим откупити сему, толико главою своею, ако же ты нама еси створил. Ныне такоже свое дело сверши добро. Самого тебе не зовем, занеже царь ти ратен; но пусти нам помочь, любо таку же, паки а силнейшю того, пусти нам с братом своим, Мстиславом, а с наю сыном (он и правил посольство), за не же Гюргий есть силен, а Давыдовичи и Ольговичи (черниговские) с ним суть, а чи и половцы дикеи с ним, а и тыи золотом узводить. Ныне же, брате, сее весны, помози нам. Дажь будеве сее весны в порозни, а ве будеве с своими полкы тобе в помочь; пакы ли ся ты от царя управиши, а ты буди нам помощник. А все ти скажут твои мужи и брат твой, Мстислав, како ны Бог помогл, и пакы како ся по нас яла Руская земля вся и Чернии Клобуци" (Ипат.).

Итак, в войне с черниговскими князьями вся Русская земля стоит за Вячеслава с Изяславом. Ясно, что Черниговская волость не составляет части Русской земли.

Что же такое Русская земля? Где ее центр и границы? Центр Русской земли есть Киев. Занять Русскую землю значит сесть в Киеве; въехать в Русскую землю значит въехать в Киев. Вячеслав говорит Ростиславу:

"Се, брате, Бог скупил нас по месту с твоим братом, а с моим сыном, Изяславом. А се, пакы добыв Руской земли, и на мне честь положил и посади мя в Киеве" (Ипат. 1151).

В той же летописи под 1152 г. читаем:

"Изяслав же пришед к Киеву, и посла к брату своему, Ростиславу Смоленскому, и поведа ему, како ся с королем видил в здоровьи и како Бог пособил им победити Володимира Галичского и в здоровьи Бог привед опять в Рускую землю".

Русская земля есть земля полян; она совпадает с Киевской волостью. Но границы Киевской волости не оставались неизменными. Киевские князья завладевали и другими волостями. Это вело к переносу названия Русская земля и на территорию других племен, присоединяемую к Киеву. Так, киевский князь, Изяслав, владел еще Владимирской волостью на Волыни. Города этой волости Бужск, Шумск и другие он тоже называет русскими (Ипат. 1152. С. 69, 71). Таким образом, название Руси в XII уже веке оказывает стремление перейти из племенного в территориально-государственное.

Приведенные места источников дают, кажется, право сказать, что начальный летописец не сделал ошибки. В XII веке полян действительно зовут русью и им противополагают владимирцев на Клязьме, суздальцев, ростовцев, новгородцев, смолян, даже черниговцев.

Это твердо установившаяся терминология, идущая, надо полагать, из весьма глубокой древности.

С ее точки зрения и надо объяснять все случаи, в которых начальный летописец говорит о Руси, или Русской земле. Он делает такой заголовок своему труду:

"Се повести времянных лет, откуду есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Руская земля стала есть". Это значит, что он хочет написать историю Киевской волости, т.е. историю полян. Что он занят действительно историею полян и только по связи с ними приводит известия, касающиеся других племен, в этом легко убедиться из первых страниц его летописи. Ограничимся указанием на делаемое им под 852 г. перечисление "русских князей". Он начинает это перечисление с Олега, а о Рюрике не упоминает. Очень понятно почему: Рюрик княжил в Новгороде, а не в Русской земле.

Выше мы заметили, что в XII веке был уже поднят вопрос о происхождении этого названия Руси. Начальный летописец дает на него под 862 г. такой ответ. Рассказав об изгнании новгородцами варягов и о новом призвании их в лице Рюрика с братьями, которые привели с собою всю русь, он говорит:

"От тех прозвася Руская земля".

Итак, название Руси, по мнению начального летописца, пошло от варягов-руси. Этим объясняется вышеприведенное выражение "ныне". До призвания варягов поляне назывались славянами, а "ныне", после призвания, они зовутся русью.

Приведенный ответ есть только догадка нашего первого летописца-историка, которая нуждается в доказательствах. Никаких доказательств он, конечно, не приводит.

В дальнейшем изложении есть еще место, относящееся к этому мудреному вопросу. К сожалению, оно не сохранилось в Лаврентьевской рукописи и приводится издателями по Радзивилловской. Вот оно:

"А словенеск язык и рускый один, от варяг бо прозвашеся русью, а первее быша словене; аще и поляне звахуся, но словеньская речь бе; поляне же произвашася занеже в поле седяху; язык словенский бе им един".

Здесь повторяется уже высказанное в Лаврентьевском списке летописи объяснение слова "Русь": оно от варягов. Но тут же встречаем и поразительное противоречие. Славянский язык и русский - один, а название Русь не от этого языка, а от варягов! Как это могло случиться? Ведь у варягов был свой язык. Производить имя Руси от варягов невозможно, а летописец это делает.

Рассказ летописи о призвании новгородцами варягов не представляет ничего невероятного. Новгородцы давно уже находились в близкой связи с варягами. Еще до Рюрика варяги сидели в Новгороде, управляли и судили в Новгородской земле и за это получали дань. В 862 г. новгородцы прогнали этих варягов и "почаша сами в собе володети". Но попытка эта не удалась; начались усобицы, которые привели к новому призванию варягов. В год нового призвания не произошло никакой существенной перемены в быте Новгорода: одни варяги-правители были заменены другими - и только. Нет ни малейшего повода связывать с этим фактом основание Российского государства.

Этих варягов летописец называет русью. Проверить его в этом пункте до сих пор не удалось еще нашим ученым. Что были варяги за морем, это несомненно; но варягирусь могли явиться плодом догадки, к которой прибегли для объяснения названия полян русью.

Поляне вовсе не были в таких близких и непосредственных отношениях с варягами, как новгородцы и полочане. Новгородцы сносились с варягами и до, и после призвания; через Новгород шли и варяжские товары, и варяжские дружины; в Новгороде была улица Варяжская (Беляев. П. 6); о новгородцах начальный летописец говорит:

"Новугородьци ти суть людье ноугородьци от рода варяжьска, преже бо беша словени" (862).

В Полоцке варяги-русь водворились ранее, чем в Киеве. Они упоминаются там на третий год по призвании Рюрика. Лет сто спустя, а может быть, и ранее, в Полоцк был новый прилив варягов с князем Рогволодом, от дочери которого пошла линия полоцких князей. В Киев же варяги пришли из Новгорода и не в чистом виде, а в смешении с чудью, славянами, мерею, весью, кривичами. И при всем том варяги-русь сообщили свое имя не Новгороду или Полоцку, а только Киевской Руси, факт, к которому трудно относиться с полным доверием.

О варягах-руси речь идет под 862 г., где летописец объясняет происхождение наименования руси. Но призвание варягов в 862 г. не было последним. Новгородские князья призывали их несколько раз и после того. Это сделал Владимир Святославич. В 977 г., узнав об убиении Олега Древлянского Ярополком Киевским, Владимир, княживший тогда в Новгороде, бежал за море; а в 980 г. вернулся из-за моря с варягами. Владимир прожил за морем целых три года. В 1015 г. сын его, Ярослав, готовясь к войне с отцом, снова призывает варягов из-за моря.

Эти варяги, с которыми новгородские князья находились в таких тесных связях, что гостили у них целые годы, были тожественны, надо полагать, с теми, которых новгородцы знали до 862 г. и к которым они ездили в 862 г. Нельзя же думать, что в этом году они призвали каких-то новых, до того им совершенно неизвестных варягов. Несмотря на необходимо предполагаемое тожество варягов 862 г. с варягами, упоминаемыми до и после этого года, эти последние, однако, не называются русью. Можно подумать, что варяги-русь понадобились летописцу только в том рассказе о призвании, в котором он объясняет происхождение наименования руси.

Вопрос о варягах-руси вызвал обширную литературу, представляющую много поучительного. Но для юридических древностей она имеет слишком отдаленное значение.

Из приведенных мест летописца, в которых встречается слово Русь, можно сделать два следующих вывода. 1) В XII веке Русью называется Киевская волость, но так как для образования и всеобщего распространения местных наименований требуется значительный промежуток времени, то можно допустить, что поляне именовались Русью не только в XI, но и в X веке и ранее. 2) Происхождение этого наименования от имени варягов-руси есть догадка грамотеев XII века, справедливость которой и до наших дней ничем не подтвердилась. Возникновение такой догадки, однако, очень понятно. Киевская волость называется Русской, князья, там княжившие, тоже русские (по волости). Это наименование сообщилось и варяжским князьям, овладевшим Киевом. Отсюда легко возникает представление о варягах-руси. Откуда же пошло наименование славян - варяжской Русью? Это догадка людей XII века, желавших объяснить происхождение слова Русь.

Из Киева наименование русью стало распространяться и на другие славянские племена. Договор Новгорода с немцами, заключенный в самом конце XII века, говорит о "новгородце" и "русине" и под русином разумеет, кажется, не только приезжавшую с юга русь, но и жителей Новгорода. (Рус.-Лив. акты. № I). В XIII веке Русской землей начинает называться Галич и Чернигов (с. 9), Смоленск (см. договор Мстислава с немцами) и Новгород (Лавр. 1206).

Причина этого распространения заключается в единстве языка и веры.

Поляне прежде других племен назвали себя русскими и язык свой русским. У них у первых зародилось книжное просвещение и возникла литература. В сочинениях своих они утверждают единство своего русского языка со славянским, на котором говорят все остальные племена*. Эти остальные племена, знакомясь с содержанием киевской литературы, не могли не усмотреть своего племенного единства с Киевской Русью и тоже стали причислять себя к руси. Распространение имени руси на все славянские племена, поселившиеся по Днепру, Западной Двине, Волхову, Оке и Волге, должно было идти вслед за распространением книжного просвещения.

______________________

* Начальный летописец, перечислив разные племена, населявшие широкую равнину, простиравшуюся от Днепра чрез Оку до Волги, говорит:
"Се бо токмо словенеск язык в Руси: поляне, деревляне, ноугородьци, полочане, дреговичи, север, бужане, зане седоша по Бугу, после же велыняне".
Это уже случай объединения нескольких славянских племен в одном наименовании руси, на которое летописец наведен единством языка этих племен.
Древнейший случай наименования русскими городов не киевских находим в договоре Олега с греками 907 г. Олег - русский князь, а потому и все города, в пользу которых он выговорил особые уклады, названы русскими, хотя в этих городах сидели свои особые князья, состоявшие только в некоторой зависимости от него. Называть эти волости их особыми именами в договоре было неуместно потому, что греки имели дело с одним Олегом. Здесь мы имеем дело только с перспективным объединением Русской земли в одном термине, а не с действительным ее единством в смысле единого государства, которое бы называлось уже тогда Русским.

______________________

Но таким образом имя руси распространяется только как народное наименование, значения термина государственного оно еще не имеет. К наименованию царства Русского применено оно лишь московскими великими князьями и, думается нам, не без влияния церковного единства Русской земли, которое на много веков опередило наше государственное единство.

Во главе русской церкви с первых дней принятия христианской веры стоял митрополит Киевский. Как Киевский он назывался русским митрополитом.

Это местное наименование, в силу единства церковного управления, получает общее значение. Русский митрополит не киевский только владыка, но владыка всех княжений, ибо русская церковь, русская вера одна во всей земле, как и русский язык. Переселившись на север, киевские митрополиты и там продолжают называться русскими. Одни из них именуют себя митрополитами всея Руси, другие - Киевскими и всея Руси (Рум. собр. I. Договоры князей). В этом титуле слышится такая необъятная ширь, перед которой бледнеет титул Великого князя Владимирского.

Чтобы не казаться ниже митрополитов, Великие князья Московские начинают тоже усвоять себе титул Великого князя всея Руси. Так называет себя Иван Данилович Калита, сын его, Семен, в единственном договоре, сохранившемся от этого князя, и Дмитрий Донской в одном договоре с Новгородом*. В остальных договорах Дмитрия Ивановича и во всех договорах его сына и внука этот титул не встречается**. Только со второй половины царствования Великого князя Ивана Васильевича он делается постоянным титулом московских государей. Но они не ограничиваются титулом "государя всея Руси", а прибавляют к нему старый титул "Великаго князя Володимирскаго, Московскаго, Новгородскаго и проч." Это понятно. Для московских митрополитов титул "всея Руси" совершенно соответствовал действительности. До разделения митрополии они были на самом деле церковной главой всех русских людей. В другом положении находились Великие князья Московские. Они ничем не владели в Руси Приднепровской и далеко не были князьями всех русских людей. Между титулом и областью распространения власти их не было ни малейшего соответствия. Это не территориальный титул, а народный. Но так как не весь русский народ был тогда под властью московских князей, то для них это будет только идейный титул. Даже в устах Ивана Васильевича титул "всея Руси" указывает лишь на стремление князей Московского дома расширять свои владения до тех пределов, в которых исповедуется русская вера и слышится русская речь, а не на действительное обладание всею Русью. Поэтому-то в его завещании мы вовсе не находим этой несуществующей в действительности, а только идейной Руси. Он делает распоряжение не о Руси, которая ему не принадлежит, а о своей отчине, великих княжествах, о городе Москве, Коломне, Серпухове и т.д. Сын его, Василий Иванович, называет себя: "Божиею милостью государем всея Руси и Великим князем Владимирским, Московским, Ноугородцким, Псковским, Смоленским, Тферским, Югорским, Пермьским, Болгарским и иных..." (Сб. Имп. Рус. ист. о-ва. XXXV. 678; АЭ. 1.№160).

______________________

* АЭ. I. № 3 и 4. 1328 - 40; Рум. собр. I. № 23. 1341; АЭ. I. № 8. 1372. У Дмитрия Ивановича и печать была вырезана с титулом "князя великаго всея Руси", но он не всегда употреблял ее (Рум. собр. I. №№ 34 и 30).
** Но в сношениях с константинопольским патриархом Василий Васильевич именует себя "Великим князем Московским и всея Руси" (Рус. ист. б-ка. VI. № 62).

______________________

Слово, раздававшееся в течение двух веков, не могло однако, не оказать своего действия. Стали, наконец, думать, что Москва, Коломна, Серпухов и т.д. в самом деле составляют Русь. Царь Иван Васильевич, отказывая своему сыну город Москву с волостями и станами, город Владимир, город Коломну и т.д., говорит, что он благословляет сына своего "царством Русским".

В той же духовной встречаем и термин государство. Старшему сыну, Ивану, царь отказывает "государство", младшему же Федору - уд ел.

В царствование деда Грозного термин государство был уже в употреблении. В его переговорах с Новым городом читаем:

"И князь велики выслал к ним (к новогородцам) тех же своих бояр с ответом, а велел им сице отвечати: "били есте челом мне, великому князю, ты, наш богомолец, и наша отчина, Великий Новгород, зовучи нас себе государи, да чтобы есмы пожаловали указали своей отчине, какову нашему государству быти в нашей отчине; и яз, князь великий, то вам сказал, что хотим государьства на своей отчине, Великом Новегороде, такова, как наше государьство в Низовской земли на Москве. И вы нынеча сами указываете мне, а чините урок нашему государству быти; ино то которое мое государство?" (Воскр. 1478).

Но здесь слово государство служит не столько для обозначения территории владений московского великого князя, сколько характера его власти. Это порядок государствования Великого князя Ивана Васильевича.

В памятниках XVI и XVII веков встречаем и термин "Московское государство" в смысле всего Российского царствия.

В соборной грамоте об избрании Михаила Федоровича на царство читаем:

"И совокупившеся всего Российскаго царствия всякие люди вместе меж себя богосоюзный совет учинили и крестным целованием укрепился в том, что всем православным крестьяном всего Российскаго царствия, от мала и до велика, за королевскую многую ко всему Московскому государству не правду, и за нашу истинную православную веру греческаго закона, и за святыя Божий церкви, и за разорение Московскаго государства стояти всем единомышленно и сына его, Владислава королевича, на Московское государство государем никак не хотети..."

Но и царство Русское и государство Московское все еще продолжает состоять из разных государств. В том же документе написано:

"И все православные крестьяне всего Московскаго государства, от мала и до велика и до сущих младенцев, яко едиными усты, вопияху и взываху, глаголюще: что быти на Володимирском, и на Московском, и на Ноугородском государствах, и на царствах Казанском, и на Астраханском, и на Сибирском, и на всех великих и преславных государствах Российскаго царствия государем царем и Великим князем, всея Русии самодержцем, Михаилу Федоровичу Романову-Юрьеву".

Волостная старина потеряла уже всякий живой смысл в Московском государстве XVII века, а в языке продолжает еще жить.

КНИГА ВТОРАЯ
Население

Древняя история каждого народа начинается с неизвестного нашему времени деления людей на свободных и рабов. Это деление составляет принадлежность и нашего древнего права. Все население искони распадалось у нас на свободных и холопов.

В древнейшей редакции Русской правды читаем:

"Или холоп ударить свободна мужа..." (22).

В Смоленском договоре с немцами начала XIII века:

"Аже боудеть свободеный челвк убит, 10 гривен серебра за голвоу".

"Аже боудете холп оубит, 1 гривна серьбра заплатите" (Рус.-Лив. ак. С. 422).

В московских памятниках слово "свободный" заменяется словом "вольный".

В царском Судебнике читаем:

"А которые люди вольные учнут бити челом князем, и бояром, и детем боярским, и всяким людем (в холопы); а станут ня себя давати кабалы за рост служити.. ."(78).

В докладной грамоте на холопство 1553 г. сказано:

"Мы, господине, люди вольные,... взяли есмя у Александра, у Степанова сына, Зубатаго три рубли денег, а даемся в тех деньгах... ему в холопи" (АЭ. I. № 237).

В духовных завещаниях употребительны оба выражения. Освобождая рабов, одни завещатели говорят:

"Дал есмь волю", другие: "Дал ёсмь свободу".

Начнем с несвободных.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Несвободные

Несвободные встречаются в наших древних памятниках под разными именами. Их называют: челядью, холопами, слугами, позднее просто "людьми", но всегда с указанием на принадлежность их кому-либо, боярские люди и пр.; наконец, "деловыми людьми", страдниками и пр. С XVI века появляются "кабальные холопы".

Челядь одного корня с чадью и чадом и означает домочадцев.

Словом "холоп" древние памятники называют только несвободных мужчин: холоп, хлоп, хлопец и теперь употребляется русским народом в смысле мальчика, парня, слуги. Тот же смысл слово это имеет и у сербов.

Слова "роба" в древности употреблялось только для обозначения несвободных женщин (Рус. пр.). Оно одного корня с теперь употребляемым "робить" (робить по север, произношению, робить по южному. Даль) в значении работать. Русская правда знает слова: "робить" и "роботить" в смысле обращать в рабство (3-я ред. 143, 145).

Оба термина обозначают, таким образом, людей, кому-либо служащих, или что то же, на кого-либо работающих.

В этом смысле московские памятники называют несвободных просто "слугами", "служилыми" и "деловыми людьми", а по роду работы - "страдными". Но последнее наименование может и, действительно, усвояется и свободным работникам, крестьянам.

Что "деловые люди" суть несвободные, это следует из духовных завещаний, в которых "деловым людям" дается свобода. Там же освобождаются иногда и страдники*.

______________________

* Рум. собр. I. №№ 24, 83, 121; Барсуков А.П. (Род Шереметевых. II. 497) говорит, что деловые люди суть вольнонаемные рабочие. Доказательств не приводит.

______________________

Но Русская правда не просто говорит о холопах, она различает еще "обельное холопство" (III. 142); а иногда вместо того, чтобы сказать холоп, она говорит "обель" (III. 71, 80). Слово обель, обельный, облый и теперь употребляется в смысле круглый, толстый, полный (Даль). Обельный холоп будет, следовательно, "круглый холоп" или "полный", т.е. совершенный. В московских памятниках "обельный", действительно, заменяется термином "полный".

В духовной грамоте Ивана Ивановича читаем: "Так же хто будет моих людей полных, купленых, грамотных, дал есмь им свободу".

Завещатель даже не находит нужным употребить слово "холоп". "Полные люди" это суть совершенные холопы. Точно так же и Русская правда довольствуется одним словом "обель".

"Аже закуп бежить от господы, то обель" (III. 71). Были, значит, холопы совершенные и несовершенные. Что же такое несовершенный холоп?

Холоп и роба, как мы видели, означают слугу и работницу. Но слугой и работницей могут быть и вольные люди. Вольная работница, следовательно, может быть тоже названа робой, а вольный слуга - холопом. Именно с таким словоупотреблением встречаемся в указе 1597 г.:

"А кто скажет, послужил у кого добровольно с полгода и болши, а кабалы на себя дати не похочет, а сыщут, что тот добровольной холоп у того человека служил с полгода, и на тех вольных холопей служилые кабалы давати и челобитья их в том не слушати, потому что тот человек того добровольнаго холопа кормил и одевал и обувал..." (АИ. 1. № 221. С. 420).

Знает таких добровольных холопов и Уложение: "А будет такие вольные люди, у кого живучи в холопстве добровольно без крепости, пойдут от них прочь с отказом или без отказу; и те люди, от которых они пойдут, учнут на них искати сносов, хотя их тем у себя удержати, и им на тех людей, которые от них отойдут, в сносе суда не давати для того, на что он холопу (т.е. слуге) верил и у себя держал без крепости" (XX. 17).

Итак, вольный холоп служит кому-либо добровольно, не выдавая на себя акта укрепления. В этом же смысле и в Русской правде "обелю" противополагается "закуп", тоже слуга, но вольный, служащий по найму, а не в силу утраты им свободы.

Только "обельные холопы" или "полные" суть несвободные люди, или рабы, в настоящем смысле этого слова; о них только и будет идти речь.

Из того, что термины холоп и раба приурочились к несвободным слугам, надо, кажется, заключить, что служба и работа домашняя, обыкновенно, отправлялись несвободными людьми. Слуги свободные составляли в древности исключение, а потому термины холоп и раба приурочились к наименованию несвободных слуг. Различие несвободных и свободных совпадает, следовательно, с различием людей, работающих на других, и людей, работающих на себя или и вовсе не работающих.

I. Полные холопы

Какие права принадлежат господину по отношению к его обельному, или полному, холопу? Памятники, с Русской правды начиная, нередко говорят о холопах, но ни один из них не берет на себя задачи определить права господина. Эти права, несомненно, существуют и постоянно предполагаются, но нигде не определяются. Ясный знак, что права эти родились не из указов княжеских. Проистекая из обычаев, они древнее всяких указов. Древнейшие княжеские указы не права господина определяют, а, отправляясь от существующих уже прав, определяют, что делать князю и его органам на суде, в случае столкновения интересов тяжущихся.

Некоторый и притом довольно значительный ряд таких определений о рабах мы имеем уже в древнейшем нашем памятнике, Русской правде.

Все эти определения проникнуты одной общей мыслью о том, что раб - человек не свободный, что он принадлежит не себе, а господину, что он не субъект, а объект прав. Но, исходя из мысли, что раб есть собственность, предки наши не могли же не замечать, что есть разница между собственностью-человеком и всякой другой собственностью. Такое различие могло быть доступно и славянам язычникам. Недаром же современники говорят об их кротости по отношению к рабам. С принятием же христианства идея общности между рабом и господином должна была сделать дальнейшие успехи. Вот почему взгляд на раба как на собственность не проводится в наших древних памятниках со всеми его последствиями. Раб есть собственность, но с некоторыми отступлениями от этого начала в частностях. А вслед за распространением христианских идей начинаем замечать и положительные ограничения господской власти.

Русская правда (III. 38), исходя из мысли о праве собственности господина на раба, предоставляет господину право искать пропавшего раба:

"А челядин скрыеться, а закличють и на торгу, а за 3 дня не выведуть его, а познаеть и третий день, то свой челядин поняти, а оному платити 3 гривны продажи".

Из этой статьи следует: 1) господин бежавшего раба, сделавший заявку о его бегстве, может взять своего раба у кого бы он ни оказался, если держатель раба сам не предъявит его в течение 3 дней по заявке; 2) непредъявление раба в течение 3 дней по заявке рассматривается как укрывательство его и ведет к штрафу.

Право иска украденного раба предоставляется против всякого владельца раба, хотя бы он приобрел его совершенно правильно.

"Аще познаеть кто челядин свой оукраден, а поиметь и, то оному (у кого найден челядин) вести и по кунам до 3-го свода. Пояти же челядина (у третьяго владельца) в челядин место, а оному (третьему) дати лице (украденнаго челядина), ать идеть до конечнаго свода, а то есть не скот, не лзе рчи: не ведаю, оу кого есмь купил; но по языку ити до конця. А кде будет конечний тать, то опять воротять челядина (взятого у третьяго владельца), а свой (челядин) поиметь (господин), и протор тому же (конечному татю) платити" (III. 47)*.

______________________

* То же выражено и в древнейшей редакции:
"Аще кто челядин пояти хощет, познав свой, то к оному вести, оу кого то боудеть коупил, а той ся ведет ко дроугомоу, даже доидеть до третьего. То рци третьемоу: вдаи ты мне свой челядин, а ты своего скота (заплоченных денег) ищи при видоце" (21).
Мы не останавливаемся на уголовных и процессуальных особенностях приводимых статей. О них речь будет идти в другом месте.

______________________

Описанный в этой статье порядок восстановления нарушенных прав собственности на раба составляет особое процессуальное действие, которое носит наименование "свода". В цепь лиц, которые составляют свод, могут иногда войти находящиеся в иных княжениях, а потому и не подсудные той власти, к которой обратился истец. На этот случай в Правде (III. 48) находим такое определение:

"А из своего города в чюжю землю (в иное княжение) свода нетуть; но такоже вывести ему (ответчику) послухи любо мытника, перед ким же купивше; то истьцю лице (найденнаго холопа) взяти, а прока (унесеннаго имущества) ему желети, что с ним погибло; а оному (ответчику) своих кун (заплоченных за холопа денег) желети".

Свод, следовательно, не идет в чужое княжение. Человек, у которого найден украденный челядин, должен, в таком случае, очистить себя от подозрения в краже чрез свидетелей или мытника, присутствовавшего при покупке холопа. Ответчик, представивший доказательства законного приобретения холопа, не подлежал платежу штрафа за кражу, но раба все-таки должен был возвратить его господину.

Кто облегчит бегство холопа, укроет его или даст хлеба, тот платит господину полную его цену:

"Аже холоп бежить, а заповесть господин, аже слышав кто или зная и ведая, оже есть холоп, а дасть ему хлеба или оукажеть ему путь, то платити ему за холоп 5 гривен, а за робу 6 гривен" (III. 144).

Иски о возвращении рабов не погашаются никакой давностью: они вечны. В договорах литовских князей с тверскими читаем:

"А холопу, робе, данному, положенному, заемному, поручному, земли и воде - от века суд"*.

______________________

* Рум. собр. I. № 76. Само собой разумеется, что лицо, против которого предъявлен иск о его холопстве, может доказывать, что оно свободно. Но если у ответчика не было никаких других доказательств, кроме присяги, то он допускался к предъявлению такого доказательства только в том случае, если мог представить за себя поручителя. В договорах московских князей с тверскими читаем:
"А кто холоп или роба имется тягати с осподарем, и пошлется на правду, а не будет по них поруки, ино их обвинити" (АЭ. I. № 14. 1398 и № 88).
Под "правдой" здесь, кажется, надо разуметь присягу. Кроме присяги, это слово означает и свидетелей, конечно, потому только, что они показывают под присягой.
Соответственное место договора 1368 г.:
"А имет с ким холоп его тягатися, а не будет по нем поруки, ино холопа обвинити, да выдати осподарю" (Рум. собр. 1. №28), очевидно, напечатано неправильно. Вместо "с ким" надо читать "с ним", т.е. с господином.

______________________

Мы указали на то, что свод не переходит границ волости. Это надо понимать в том смысле, что судебная власть одного княжества не может действовать в пределах другого. Но для ограждения прав частных лиц в междукняжеские договоры включаются статьи о выдаче беглых рабов, должников и преступников "по исправе".

"По исправе" - термин не очень для нас ясный. Но понять его в применении к рабу можно только в таком смысле: раб выдается по решению местного суда. Так как здесь дело идет об иске прав собственности на раба, то местный суд и должен разрешить этот иск и присудить раба истцу или ответчику. В договоре московских князей с рязанскими читаем:

"Холопа, робу, должника, поручьника, татя, разбойника и пр. выдати по исправе от века" (Рум. собр. I. № 36).

Господин бежавшего раба на основании такой статьи может предъявить иск властям княжества, где окажется бежавший. Они должны выдать его "по исправе" и "от века".

Хотя Русская правда ничего не говорит ни о выдаче рабов, бежавших из одного княжения в другое, ни о вечности иска о беглых, но нет оснований думать, что приведенные постановления договоров составляют новость. Это, конечно, исконный порядок вещей.

Так как раб не лицо, а собственность другого человека, то Русская правда не смотрит на убийство раба как на преступление, равное убийству свободного человека.

"А в холопе и робе виры нетуть; но оже будеть без вины оубиен, то за холоп оурок платити или за робу, а князю 12 гривен продаже" (III. 116).

За убийство свободного человека виновный платит виру; за убийство раба это наказание не полагается. Но раб составляет собственность частного человека, и убийство его причиняет господину несомненный убыток. Поэтому, если раб был убит без всякой вины с его стороны, виновный в убийстве должен вознаградить господина за имущественный ущерб и, кроме того, наказывается еще денежным штрафом в пользу князя, продажей, которая обыкновенно взыскивается за имущественные правонарушения.

Русская правда приводит и оценку рабов. С точки зрения хозяйственной пользы не все рабы равны. Головы людей, пользующихся особым доверием своих господ, оцениваются наравне с головами свободных мужей. За убийство тиунов взимается 40 гривен, ровно столько же, сколько и за убийство свободного человека (III.3). За тиунами идут сельские старосты, ремесленники, дядьки и кормилицы. Их головы оценены в 12 гривен. Последнее место занимают простые рабы, рядовые, за них взимается за холопа пять гривен, за рабу шесть*.

______________________

* Близок к этому и Мстиславов договор с немцами: за убийство холопа он определяет 1 гр. серебром, что составит около 4 грив, кунами.
Иное мнение о "рядовиче" высказывает профессор Мрочек-Дроздовский (Исслед. о Рус. правде //Чтения. 1886. Кн. I). Рядович, думает он, есть низший служитель князя или иного господина, а именно: "приставник, прикащик" (199). К этому выводу автор приходит следующим образом. Он рассматривает, в каком смысле летописи и Рус. правда употребляют слово ряд, и находит, что они употребляют его в смысле "приказа" и в смысле "договора", но с преобладанием первого, и в этом "Правда сходится с Лаврентьевской летописью" (196), а затем продолжает: "Если же это так, то слову ряд (и словам, производным от него) в Правде должен быть придаваем смысл "приказный" по преимуществу: в этом смысле и должно толковать рассматриваемые слова во всех тех местах Правды, которые требуют толкования" (197).
На этом основании "рядович" не человек, заключивший договор (ряд) со своим господином, а человек, получивший от него приказ, приказчик (199).
Мы привели подробно мнение профессора Мрочек-Дроздовского с тем, чтоб остановиться на любопытных приемах автора. Он сосчитывает, сколько раз и в каком смысле древние памятники употребляют слово ряд. Затем "от большинства случаев" заключает "к преимущественному" смыслу и к тому, как надо объяснять слова, производные от ряд, но требующие толкования. Эти слова должны быть объясняемы в смысле "преимущественном". Г-н Мрочек к решению исторических вопросов применяет арифметический прием. Мы сомневаемся в верности такого применения. Число раз, в котором Русская правда употребляет то или другое выражение, совершенно случайное, а потому от такого числа, кажется, нельзя делать никаких заключений. Затем г-н Мрочек едва ли совершенно точно сосчитал. Он находит (196) только один случай употребления слова ряд в смысле договора, это женитьба без ряду (ст. 103 Тр. сп). Мы приведем еще два: 104-я - "тивуньство без ряду" и 46-я - договор займа. В смысле же приказа слово "ряд" употребляется всего один раз в ст. 87; в смысле правила - тоже раз в ст. 94. Арифметика, следовательно, не совершенно на стороне г-на Дроздовского. Но мы этому не придаем никакого значения. В Рус. правде есть статья, которая еще раз говорит о ряде, хотя этого слова и не употребляет. На ее-то основании мы и видим в рядовиче Русской правды просто раба. Это ст. 102 Тр. сп. Она говорит, что холопство возникает из купли-продажи. Купля-продажа есть, конечно, ряд, договор. Продавшие себя в рабство, но не отличающиеся никакими особыми качествами и будут просто рядовичи, которых Правда противополагает старостам, ремесленникам, тиунам. Но рядович не непременно раб. Рядович - всякий по ряду (договору) у кого-либо живущий. Статьи же 22 Акад. и 11 Тр. разумеют под рядовичем раба потому, что ценят его в 5 гривен, а это цена обыкновенного раба (ст. 13, 106 и 107).

______________________

Но такое вознаграждение присуждается господину только в том случае, если раб будет убит без всякой вины с его стороны. Если же он провинился перед третьим лицом, например, ударил его, то убийство раба-обидчика не ведет к возмещению убытков. Это будет убийство в отмщение, на которое всякий имел право.

Итак, раб мог быть убит безнаказанно за всякую вину. Это суровое право мести в значительной степени смягчается при князе Ярославе Владимировиче и особенно при его сыновьях. С Ярослава, как увидим, возникает судебное рассмотрение дела об обидах, наносимых рабами свободным лицам.

Ставим теперь вопрос о том, кто отвечает по суду за убытки, причиненные рабом, лично раб или его господин? Русская правда посвящает этому вопросу пять статей, и несмотря на это обилие, отвечать на него очень трудно. Статьи Правды свидетельствуют о разнообразной практике и не могут быть подведены под одно общее начало. Три из пяти статей говорят о безусловной ответственности господина за убытки, причиняемые действиями раба; две - предоставляют ему на выбор: уплатить убытки или выдать раба.

Остановимся прежде на статье общего характера, которая говорит о приобретениях раба вообще, а не из преступления:

"Оже холоп, бегая добоудеть товару, то господину холоп и долги, господину же и товар" (III. 152).

Троицкий список дает такой вариант:

"...господину же и товар, а не лишатися его" (152).

Раб не совершил преступления, он не украл, а добыл нечто, вступив в сделку, причем мог даже войти в долг. На господина переходят как все приобретения раба, так и его потери. Он отвечает за долг своего раба, а не раб. Прибавка Тр. сп. особенно подчеркивает обязанность господина отвечать за раба: он должен платить и не может лишиться раба, т.е. выдать его потерпевшему. Из 50 списков, бывших в руках Калачова, такая прибавка находится в 47 и отсутствует в 3. Эту прибавку, совершенно согласную с содержанием статьи, считаем правильной.

Перехожу к статьям, которые говорят об убытках, причиненных преступными действиями рабов.

"Аже будут холопи татие..., их же князь продажею не казнить, за не суть не свободни, то двоиче платить ко истьцю за обидоу" (III. 57).

Эта статья повторяется и в других списках без существенных вариантов.

Князь не казнит рабов продажею, так как они не свободны. Это значит, что рабы не отвечают перед князем за совершение кражи; их кража ведет только к уплате частного вознаграждения пострадавшему, и в двойной цене. Кто платит это вознаграждение? Господин, ибо все, принадлежащее рабу, принадлежит господину. Что платит именно господин, а не раб, это прямо сказано в другой статье:

"Аже кто бежа, а поиметь суседне что или товар, то господину платити зань оурок, что будеть взял" (III. 157).

Взять, в данном случае, тоже означает кражу. Господин платит цену (урок) украденного.

Но есть две статьи, которые говорят о кражах же и обманах рабов, но предоставляют господину на выбор - или "выкупить" раба или выдать его.

"Аже холоп крадеть кого-либо, то господину выкупати и любо выдати..." (III. 154).

"Аче же холоп кде куны вылжет (так по Кар., т.е. добудет обманом, вместо "вложит" по Тр.), а он (кредитор) будет не ведая (что имел дело с холопом) вдал, то господину выкупать али лишитися его. Ведая ли (что имеет дело с холопом) вдал, а кун ему лишитися" (III. 149).

По этим статьям у господина выбор. Примирить их с первыми не видим возможности. Надо думать, что практика была разная. Русская правда не Свод законов, а и в нем есть противоречия, тем более в Правде, куда заносились обычаи и практика, часто спорная. Что практика по рассматриваемому вопросу была спорная, это видно из приведенной прибавки: "а не лишитись его". Прибавка эта, конечно, была вызвана желанием господ выдачей виновного раба освободиться от дальнейшего взыскания и соответственной тому практикой. Поэтому статья и входит в полемику и говорит: этого нельзя. Разнообразие практики отразилось и в другом пункте. Приведенная ст. 57 говорит о взыскании двойной цены украденного; а по ст. 83 кража рабом лошади оплачивается обыкновенной ее ценой.

В московских памятниках встречаем также безусловную ответственность господина за убытки, причиненные его рабом.

В наказе белозерским губным старостам читаем:

"А которые люди сами на себя в разбое говорили, и тех казнити смертною казнию, а животы их истцом в выть в полы истцовых исков; а будет боярские люди, и старостам за тех людей имати выти в полы истцовых исков на государех их, чьи те люди" (АЭ. I. №281. 1571).

То же и в Уложении:

"А которые языки говорят на чьих-нибудь людей, и доведется на них взяти выти, и за тех людей класти выти на тех людей, кому кто служит" (XXI. 66).

По наказу белозерским старостам господин платит убытки, причиненные его рабом, вполовину против того, что показывает истец; по Уложению - без всякого ограничения.

По ст. 69 Уложения (XXI) боярский человек, убивший чужого боярского человека, но без умысла, по наказании кнутом, должен быть выдан тому господину, человека которого он убил. Здесь убийца отвечает лично; он выдается в возмещение убытков. Но понесший убыток может не принять убийцу; выдача, в этом случае, заменяется взысканием с господина убийцы 50 рублей (70). Возмещение убытка переходит опять на господина.

Всякие преступления раба - нанесение ран, побоев, оскорблений действием и словом и пр. рассматривались как вина раба перед свободным мужем и могли вести к безнаказанному его убийству, согласно ст. 116 3-й ред., пока рассмотрение этих дел не перешло к судьям. В действительности, надо думать, не всегда находились охотники проливать кровь раба за всякую его вину. Обиженные, которые не хотели убивать раба, входили в соглашение с его господином и довольствовались денежным вознаграждением за обиду.

К вопросу о последствиях преступлений, совершенных рабом, относится ст. 87 3-й редакции, сохранившая след очень глубокой древности. Она читается так:

"А се, аже холоп ударить свободна мужа, а убежить в хором, а господин его не выдасть, то платити зань господину 12 гривен"*.

______________________

* В списках Правды эта и следующая статья предшествуют выше разобранной 116-й: "А в холопе и робе виры нетуть..." и пр. Но отсюда не следует, что правило, в ней выраженное, древнее того, которое содержится в 116-й. Сколько-нибудь точную хронологию имеют только те статьи Правды, которые прямо приписываются известному князю. Многие статьи, не приурочиваемые ни к какому имени, составляют исконные обычаи; поэтому они и не связываются с именем князя. Но в список Правды они могли быть занесены позднее тех, которые приписываются известному князю и, следовательно, могут казаться моложе их. Хронология возникновения норм права и хронология занесения статей в списки Правды, конечно, не совпадают. Есть, однако, исследователи, которые в последовательности расположения статей в списках Правды видят хронологию самого возникновения содержащихся в них норм. Отсюда возникает много чрезвычайно существенных разногласий в объяснении содержания Правды.

______________________

И по этой статье за раба отвечает господин. Но в ней есть и своя особенность: обиженный не может войти в дом господина и распорядиться с обидчиком по своему усмотрению; он должен удовольствоваться установленной платой. В праве господина не выдавать раба надо видеть указание на неприкосновенность жилищ. Дом господина есть место убежища для раба. Его можно убить за обиду вне дома его господина, а не в самом доме. Там он неприкосновенен. Это единственное, а потому и драгоценное указание на неприкосновенность жилищ в нашей глубокой древности. То же начало известно и германскому праву. Но там оно сохранилось очень долго. Еще от начала XVII века есть свидетельства, что преступник, скрывшийся в своем доме, не мог быть схвачен и приведен в суд. Суд сам приходил к его дому, и обвиняемый отвечал на вопросы суда из окна, и то, если хотел (Frauenstadt, Blutrache und Todschlagsuhne im deutschen Mittelalter. 1881. C.63).

Следующая за этой статья (88) дала повод к толкованиям, которые очень трудно принять:

"А за тем, аче и кде налезеть ударенный тъ (тъй, той) своего истьця, кто его ударил, то Ярослав был уставил убити и; но сынове его, по отци, уставиша на куны: любо бити и развязавше, любо ли взяти гривна кун за сором".

Б.Н.Чичерин видит в этой статье указание на единственное "преступление, которое имело последствие и для самого холопа". Последствие это состояло в том, что "обиженный мог убить холопа, где бы его ни встретил" (Опыты. 150).

Что удар свободного мужа есть единственное "преступление", имевшее последствие для самого раба, в этом можно очень сомневаться. Раб мог быть безнаказанно убит за всякую вину. Всякая вина его, следовательно, могла иметь лично для него последствия.

Возникает далее вопрос о том, что означают слова статьи: "А за тем"? Понимать их в том смысле, что обиженный, получив плату за удар, мог потом, при встрече с рабом, убить его, нет никакой возможности. Это значило бы, что одно и то же преступное деяние наказывается два раза. Господин платил 12 гривен, сумму, превышающую обыкновенную цену раба, которая равнялась 5 гривнам, а затем терял и самого раба*. Выражение "а за тем", конечно, относится к нововведениям Ярослава и его сыновей, которые изменили старые порядки.

______________________

* 12 гривен продажи взимались за убийства раба без всякой с его стороны вины (III. 116). Здесь брались те же 12 гривен. Но в данном случае это не продажа, а вознаграждение пострадавшему. Оно равнялось, следовательно, не продажной цене раба, а цене его жизни. Обиженный мог убить его, и господин, платя 12 гривен, выкупал жизнь виновного раба.

______________________

Статью надо читать так:

"А за тем Ярослав уставил, если где ударенный найдет своего обидчика, то убить его, но сыновья его, по смерти отца, уставили на куны" и т.д. Тут целая история законодательства, а не рассказ о нанесении рабом удара свободному человеку, о бегстве раба в дом господина, о невыдаче его господином и встрече с обидчиком после получения штрафа за обиду и т.д. Как же надо понимать нововведение Ярослава?

Б.Н.Чичерин и многие другие исследователи понимают эту статью в том смысле, что она предоставляет обиженному убить раба*.

______________________

* Так, профессор Владимирский-Буданов в примечании к этой статье говорит: "Во времена Ярослава обиженный мог убить холопа" (Хрестоматия. I. 61).

______________________

Трудно думать, чтобы именно такой устав сделал христианский князь Ярослав, покровитель книжного просвещения, строитель монастырей, "до излиха" любивший мирную жизнь монахов, число которых при нем очень увеличилось.

Тем не мене, он "уставил убить раба". Этого свидетельства нельзя отвергнуть; что же оно значит?

Ярослав не имел надобности повторять в своем уставе нечто из того, что всегда допускали обычаи, а по народным обычаям обиженный, конечно, всегда имел право убить обидчика. Он, надо думать, установил новое: смертную казнь рабам за удар свободному мужу. С этой точки зрения формула "уставил убити и" получает полный смысл. По определению суда можно предписать казнить раба; но как предписать это обиженному, который может не желать пролития крови?

Таков смысл, кажется мне, нового устава Ярослава.

Я уже имел случай (Лекции и исслед. 447) высказаться в пользу необходимости допустить, что при Ярославе у нас была сделана вторая попытка ввести смертную казнь за убийство. Разобранная статья вполне подтверждает это предположение. Ярослав Мудрый, любитель книжного просвещения, интересовался, конечно, не одними только памятниками церковного законодательства, но и теми сборниками светских законов, которые пришли к нам вместе с Номоканоном. Там нашел он смертную казнь не в смысле мести, как она практиковалась у нас до него, а в смысле наказания по суду. В применении этого наказания и к рабам заключается лучшая сторона его реформы. По народным обычаям всякий мог убить своего обидчика, и не только раба, но и свободного: Ярослав вводит казнь по суду, это значит, что судья может и не приговорить обидчика-раба к смертной казни. Я не хочу этим сказать, что с Ярослава частная месть заменилась судебным приговором. Это делается не так легко и не так скоро. Но великое слово было сказано. В этом заслуга Ярослава; древность не напрасно отметила его наименованием Мудрого.

Нововведение Ярослава могло повести и к отмене неприкосновенности жилища в данном случае. Если раб отвечает за удар свободному перед судом, то судья мог требовать от господина представить обвиняемого к суду.

Составитель Русской правды не ограничивается нововведениями Ярослава. Он приводит и нововведения его сыновей. Рассматриваемая статья (88) - настоящий исторический очерк. В конце ее читаем:

"Но сынове его, по отци, оуставиша на куны: любо бити и розвязавше любо ли взяти гривна кун за сором".

Редакция очень неточная. Впереди идет общее положение: сыновья Ярослава заменили смертную казнь денежным штрафом. А из последующего видно, что виновный раб наказывался альтернативно: штрафом или телесно. Но не это существенно и важно. Важно и существенно то, что сыновья Ярослава пошли дальше своего отца: смертную казнь раба они заменили штрафом и телесным наказанием. Кто же выбирает между штрафом и телесным наказанием? Конечно, суд. Итак, сыновья Ярослава стоят на точке зрения отца: обиды рабов рассматриваются судом, но решаются мягче, чем при Ярославе. Статья предполагает целый ряд произведенных реформ.

Но что значит "бити и розвязавше"? "Розвязавше" указывает на некоторый определенный порядок наказания. Одно место в "Слове Даниила Заточника" дает, кажется, возможность выяснить этот порядок. О наказании безумного там сказано:

"А безумнаго аще и кнутом бьеши, развязав на санех, не отьимеши безумия его" (Рус. бес. 1856. II. 13).

Подлежащего телесному наказанию привязывали, следовательно, к саням. Это и значит "бить развязавше".

Рабы вызываются к суду как обвиняемые еще в XI веке! Объяснения их выслушиваются, и суд может признать раба не виновным в ударе, он может найти, что раб был вызван нанести удар, защищаясь, например. В случае виновности раба суд мог приговорить его или к телесному наказанию, или к платежу штрафа.

Списки древнейшей редакции Правды также сохранили следы нововведений Ярослава, но без ссылки на него. О нововведениях сыновей его им ничего не известно. Одна из редакций имеет такой вариант: если господин не выдаст холопа, - "то холопа пояти да платит за него господин 12 гривне". Это, конечно, описка. У господина берут и холопа, и деньги! Можно думать, что переписчик другого списка заметил и понял эту описку, а потому и поправил ее прибавкой слов: "то холопа не яти" (мое издание Правды. 3). Ни описка, ни поправка в третью редакцию Правды не вошли. У составителей, надо думать, был другой источник, а не нам известные краткие списки Правды.

Но всякое обвинение раба поражает и его господина. Господа не могут оставаться равнодушными к действиям суда по отношению к их рабам. В договорах Новгорода с князьями встречаем поэтому такую статью:

"Ни холопа, ни робы без господаря твоим судьям не судити".

Господа должны быть вызываемы в суд при слушании дел о их рабах для ограждения своих интересов. В Новгороде это право за господами формально признано. В других местах оно, может быть, только практиковалось.

Таким образом, уже с Ярослава, т.е. с первой половины XI века, рабы при столкновении их с третьими лицами не были предоставлены полному их произволу. Вопрос о вине их решался судом. Ярослав Владимирович, установив смертную казнь по определению суда, не ухудшил положения раба, а улучшил его, дав рабу судебную защиту.

Но и ранее этого князя убийство раба за вину не было актом полного произвола обиженного. Статья 116 3-й ред. говорит, что если раб был убит без вины, то убийца платил урок господину и продажу князю. Отсюда следует, что после убийства раба господин его мог начать дело пред судом и доказывать, что раб не был виноват пред убийцей и убит им невинно. Этот порядок, надо думать, современен реформам Ярослава.

Новгородская судная грамота прямо предписывает привести раба, обвиняемого в преступлении, в суд:

"А кому будет дел о до владычня человека, или до боярскаго, или до житейского, или до купетцкого, или до монастырскаго, или до кончанского, или до улитцкого - в волости о татьбе, и о разбое, и о грабежи, и о пожозе, и о головщине, и о холопстве, а кто будет крест целовал на сей грамоте, ино ему речи правое слово, рука дать по крестному целованию, что той человек тать и разбойник, или грабетщик, или пожещик, или душегубец, или холоп (т.е. беглый). Ино в коей волости будет от владыки волостель или посельник, ино им поставить того человека у суда; а боярину, и житьему, и купцу, и монастырскому заказщику, и посельнику, и кончанскому, и улитцьскому также своих людей ставить у суда. А срок взять на сто верст три недели, а больше и дале по числу. А до суда над ним силы не деять. А кто силу доспеет, ино тым его и обвинить" (36).

Этот порядок вещей переходит и в Уложение, о чем ниже.

Рабы, как зависимые люди, не допускаются к свидетельству на суде, за исключением, однако, самых доверенных слуг, тиунов; но и свидетельство тиунов принимается только при отсутствии свободных свидетелей.

"А послушьства на холопа не складают. Но оже не будет свободнаго, но по нужи сложити на боярьска тивуна, а на инех не складывати" (III. 89. 90. Ср. 110, 111).

Большинство разобранных нами статей имеет в виду случаи столкновения рабов с третьими лицами, а не с их господами. К последнему случаю относятся лишь статьи, говорящие о праве господ отыскивать беглых рабов. За исключением этих статей, в Русской правде нет никаких постановлений, определяющих существо господских прав.

В чем же состояли эти права? Мог ли господин распоряжаться своим холопом, наказывать его? Подлежали ли права господина на холопа каким-либо ограничениям, или он мог безнаказанно причинять ему всякого рода обиды, насилия и даже смерть?

Русская правда ни одним словом не отвечает на эти вопросы. Надо думать, что первоначально права господина не подлежали никаким ограничениям. Но ограничения появляются довольно рано. Они существуют уже в XII веке, следовательно, в эпоху Русской правды, которая о них ничего не знает. Но наши сведения об этом предмете чрезвычайно отрывочны и скудны.

Не подлежит сомнению, что улучшение быта рабов происходит у нас под влиянием церкви. Так это было и в Западной Европе. В Древнем Риме это произошло еще при полном господстве язычества, в конце республики, благодаря гуманным идеям римской письменности (S.Boissier, Ciceron et ses amis, 1905). Смотря на брак как на таинство, западная церковь начинает применять этот взгляд и к половым отношениям рабов и добивается, наконец, признания их браков. Это уже ограничение господской власти. Церковь заботится и о смягчении властных отношений господ по отношению к их рабам и достигает запрещения произвольного убиения рабов господами. Христианские правительства должны были присоединиться к этим усилиям церкви. Благодаря соединенному действию этих двух факторов за рабами начинают признавать право на приобретенное ими имущество и право наследования детей после родителей.

Такая же работа церкви и христианских князей происходила и у нас.

В древнейших поучениях духовенства находим уже следы заботливости его о рабах. Кирилл Туровский, знаменитый проповедник XII века, внушает господам не угнетать рабов своих. Описывая мытарства, которые должна испытывать душа умершего, он относит к ним и "ярость с гневом или на чада, или на рабы, на всякаго человека" (Пам. рос. слов. XII в., изд. Калайдовичем. XII слово).

В древнейших известных нам кормчих конца XIII века находится поучение епископа новопоставляемому священнику. В нем воспрещается принимать какие бы то ни было приношения в церковь от жестоких господ:

"В церкви не дай повестити, и не прими приноса в божий жертвенник от неверных, ни от еретик, ни от блоудник, ни прелюбодей, ни от татий и разбойник и грабитель, и вла-стель нёмилосерд, ни от корчемника и резоимьца, ротника и клеветника, поклепника и лжи послуха, влхва и потворника, игрьца и злобника, или томя целядь свою гладмь и ранами: кто боудет от таковых, а не покаються, не емли у них приноса" (Рус. ист. б-ка. VI. 107).

Жестокие господа поставлены здесь рядом с неверными, еретиками и разбойниками.

В тех же кормчих находим поучение духовника исповедующимся, которое, по мнению профессора Павлова, "принадлежит к глубокой древности и носит на себе явные следы русского происхождения". В этом поучении читаем:

"Челядь же свою такоже милоуй, дажь им потребная; наказай же я на добро не яростию, но яко дети своя" (Рус. ист. б-ка. VI. 124).

Слова кротости и милосердия, раздававшиеся и с церковной кафедры, и в поучениях священников, и на исповеди, не могли не оказывать влияния на отношения господ к рабам и не могли не оставить следов своих в юридических памятниках.

Древнейшее постановление, ограждающее рабынь от насилия со стороны господ, находим в договоре Новгорода с немцами конца XII века, где читаем:

"Оже кто робу повержеть насильем, а не соромить, то за обиду гривну; пакы ли соромить собе свободна".

Буквальный смысл статьи не возбуждает недоразумений: "собе свободна" значит, конечно, становится свободной. Но как объяснить правило, по которому раба, потерпевшая насилие, приобретала свободу? Если это раба третьего лица, а не того, кто виновен в насилии, то статья невозможная. При ее действии не могло бы удержаться рабство на женщин. Надо думать, что статья имеет в виду насилие собственной рабе.

Но почему о таком насилии может идти речь в договоре новгородцев с немцами? Договор имеет в виду не отношения русских к русским и немцев к немцам, а только русских к немцам. Надо думать, что немцы имели рабынь русских, а русские - немок. Для ограждения их и постановлено приведенное правило.

По чьей инициативе введено это правило в договор, по русской или немецкой, этого мы не знаем. Также не знаем, применялось ли оно к насилиям, совершаемым русскими господами по отношению к их русским рабыням. Но допустить это возможно. Статья Уложения (XX. 80), о которой речь будет ниже, может иметь очень древние корни.

От конца XV века до нас дошли послания Иосифа Санина, основателя Волоколамского монастыря. В одном из них он поучает некоего господина:

"От божественных писаний, како повелевают не яко раби имети, но яко братию миловати, и питати, и одевати довольно, и душами их пещися, еже о спасении, и наказывати их всегда на благая делеса..., яко вси есми создание господне, вси плоть едина, и вси миром единем помазани, и вси в руце Господни, его же хощеть обнищеваеть, и всем стати пред единем Царем страшным...".

В заключение Иосиф говорит:

"И се, господине, Бог на тебе свою милость показал, и государь тебя князь великий пожаловал: ино и тебе, господине, подобает своя клевреты пожаловати и милость к ним показати, и пищею и одеждою удоволить, и инеми всякими нужными потребами упокоити..." (Д. к АИ. I. №213).

В другом послании он советует:

"Когда отроку 15 лет, а отроковице 12, ино их пытати государю, и аще восхотят пострищися, ино их отпустите; аще же не захотят, ино отрока женити, а отроковицю замуж дати".

Что христианская идея равенства людей перед Богом приносила свои плоды в практической жизни, видно из примера известного Башкина. Он говорил на духу:

"Написано...: возлюби искренняго твоего, как сам себя... Христос называет всех братиею, а у нас на иных кабалы нарядныя, на иных полныя... Благодарю Бога моего: у меня были кабалы полныя, все изодрал, держу людей добровольно".

Это человек XVI века. Его современник, поп Сильвестр, также пользовался услугами только свободных людей.

От самого начала XVII века имеем и два указа, изданные в интересах рабов. Первый принадлежит царю Борису. Он вменяет господам в обязанность кормить рабов даже в голодные годы, а не ссылать их со двора для прокормления именем Божиим. Все холопы, которым господин откажет в прокормлении, могут получить вольную. В указе читаем:

"Будет которые холопи от них (господ своих) не бегают, а они тех холопей с двора сослали, а отпускных им не дали и крепостей им не выдали, и они бы им давали отпускные и крепости им выдавали. А которым холопем отпускных не дадут и крепостей не выдадут, а велят им кормиться собою, а хотят за них впред в холопстве иматься, и Государь Царь и Великий Князь, Борис Федорович, всея Русии, и его Царскаго Величества сын, Государь Царевич Князь, Федор Борисович, всея Русии, велели: тем холопем давати отпускные в Приказе Холопья суда Ивану Ласкиреву да дьяку Михаилу Унковскому" (АИ. I. № 44. 1603).

Второй издан царем Шуйским. Он написан как бы под диктовку Иосифа Санина.

"А которые люди, - читаем в указе, - держат рабу до 18 лет девку, а вдову после мужа более 2 лет, а парня холостаго за 20 лет, а не женят и воли им не дают, - и той вдове или девке или парню идти к казначею, а казначею опытав о том... тем дати отпускныя..." (Суд. Татищева).

Господам предоставлено на выбор: или женить холопа, или дать ему волю! Если господин не делал ни того, ни другого, у раба право жалобы и иск о вольности.

Но указ этим не ограничивается. Он предусматривает возможность сопротивления господ и принимает соответствующие меры.

Для противодействия искам о вольности неженатых рабов господа, со своей стороны, могли подать встречный иск о краже. Шуйский приказывает отказывать в таких исках:

"Не держи неженатых под закон Божий и правила святых отец, да не умножится блуд и скверное деяние в людях".

Указ Шуйского уже предполагает, что рабы живут в христианском браке. Он идет дальше, он обязывает господ дать жен холопам и мужей рабыням. Уложение не повторяет этого правила. Но и в нем есть статья, свидетельствующая о признании браков рабов. Уложение предусматривает такой случай. Некто дал в приданое за дочерью или сестрой своего холопа или рабу. Дочь или сестра умерла, не оставив детей. Холоп и раба в этом случае возвращаются к прежнему господину с женою и мужем, если они тем временем вступили в брак, на том основании, что

"По правилу святых апостол и святых отец жены с мужем разводити не велено: где муж, тут и жена; кому жена, тому и муж" (XX. 62).

Это значит, что мужа нельзя продавать отдельно от жены.

Когда же были применены к рабам канонические правила о браке? Источники ничего об этом не знают. Но, надо думать, они начали применяться к ним с принятия христианства.

Как это, на наш взгляд, ни странно, но есть в памятнике первой половины XIII века статья, которая предполагает у рабов собственное имущество и наследников этого имущества. Это ст. 7 Смоленского договора с немцами:

"Аже латининин дасть княжю хлопоу в заем или инмоу доброу члвку (вар.: или боярьскоу), а оумрете не заплатив, а кто змльть его остатк, томоу платити немчиноу".

История составления этого договора нам так же мало известна, как и история составления вышеуказанного новгородского договора конца XII века, а потому мы и не можем сказать, какие порядки влияли на приведенные из них статьи: русские или немецкие. Можем утверждать только, что свидетельство Смоленского договора на собственность у рабов не есть единственное. Мы приведем ниже несколько таких указаний из памятников, которые стоят вне всякой возможности немецкого влияния.

Но приведенная статья предполагает у рабов собственность, а не узаконяет собственности рабов. Это большая разница. Статья, собственно, ничего не вводит нового, а отправляется лишь от существующего: есть рабы, которые имеют собственность, а потому они и вступают в сделки от своего имени и передают имение свое наследникам. Статья предполагает эту практику и говорит: по обязательствам, заключенным умершими рабами, отвечают их наследники.

С какого времени существует такая практика? Некоторые исследователи думают, что Смоленский договор постановляет нечто новое и что это новое находится в противоречии с правом, действовавшим во время Русской правды*.

______________________

* См.: Чичерин. Опыты. 149; Владимирский-Буданов. Хрестоматия. 1.98.

______________________

В подтверждение этого вывода ссылаются на статьи Русской правды (III. 149, 152).

Статья 152 определяет последствия возвращения беглого раба к господину. Во время бегства раб мог вступить в сделку, приобрести что-нибудь или войти в долги. С возвращения его к господину на последнего переходят и все сделки, совершенные рабом во время бегства. Это совершенно натурально. Раб собственность господина, а потому его приобретения и потери - суть приобретения и потери господина. Статья 149 говорит о последствиях для господина обманной сделки, совершенной холопом. Если холоп получил обманом от третьего лица деньги, и это третье лицо не знало, что имело дело с холопом, в этом случае ответственность падала на господина: он платил убытки по общему правилу ст. 152. Если же третье лицо знало, что вступило в сделку с холопом, действовавшим от себя, а не по поручению господина, то господин не отвечал. "Ведая ли будеть вдал, а кун ему лишитися", - говорит статья. Это значит, что у кредитора, который заведомо вступил в сделку с рабом, нет иска против господина; но отсюда, конечно, не следует, что за рабом признается право не платить долги. Если он имел свое имущество, то, конечно, должен был платить свои долги. Этой возможностью получить долг с раба и обусловливается случай, предусматриваемый статьей: некто заведомо вступил в сделку с рабом, как рабом, а не представителем своего господина. В Русской правде нет никаких запрещений для раба иметь собственность и вступать в сделки, не нарушая прав господина*. Что не запрещалось никакими указами, то могло происходить по простому допущению со стороны господ. Думаем, что порядок вещей, предполагаемый Смоленским договором, исконный; это наша старина.

______________________

* Сторонники оспариваемого мнения указывают еще на ст. 150 3-й ред.; о ней речь ниже.

______________________

Для выяснения этой старины обратимся к роли, какую играли рабы в домах своих господ.

Положение рабов в домах господ было очень различное. Различие это обусловливалось различной годностью рабов. Я уже выше имел случай заметить, что внизу лестницы несвободных людей стоят простые рабы (рядовичи), выше их стояли ремесленники, еще выше лица, пользовавшиеся особым доверием своих господ, которым поверялись ключи дома и которые поэтому носили наименование тиунов или ключников. Все домашнее хозяйство было делом рабов. Русская правда упоминает огнищного, конюшенного и сельского тиуна (III. 13). За двух первых назначалась высокая плата в 80 гривен потому, что это тиуны княжеские. Огнищный, по всей вероятности, ведал княжеский дом (огнище); конюший - княжеские конюшни. За тиунов бояр взыскивалось менее, 40 гривен. Но и это очень высокая плата, это плата за свободного человека. Этим тиунам доверялось, надо думать, все боярское хозяйство. Сельский тиун, по всей вероятности, смотритель сельских работ, за него бралось 12 гривен. Это в два раза с половиною выше платы за рядовича. Рабам же поручают господа и совершение от своего имени всяких сделок, договоров купли-продажи и пр. В Русской правде читаем:

"Аже пустить (господин) холоп в торг, а одолжаеть, то выкупати его господину и не лишитись его" (III. 150).

В данном случае холоп действует не на свой страх, а по поручению господина, он его поверенный; а потому господин и отвечает за него безусловно.

Для определения общественного состояния тиунов мы имеем вышеприведенный текст (III. 89). Она говорит: раб не может быть свидетелем; но если не будет свободного человека, то по нужде можно выслушать боярского тиуна. Отсюда следует, что тиун, обыкновенно, холоп. К тому же приводит и ст. (III. 142).

"А се третьее холопьство: тивуньство без ряду или привяжеть ключ к собе без ряду. С рядом ли, то како ся будеть рядил, на том же стоить".

Из этой статьи следует: 1) что тиун и ключник одно и то же; 2) что взять на себя тиунство, не оговорив своей свободы, равносильно поступлению в рабство.

Тиун - свободный человек, конечно, дело возможное, но это исключение; обыкновенно же тиун - раб.

Какая же деятельность тиуна-ключника? Это первый человек в домашнем хозяйстве. Владимир Мономах, поучая детей своих за всем присматривать самим, на первом месте ставит тиуна:

"Не зрите, - говорит он, - на тивуна, ни на отрока, да не посмеются приходящий к вам ни дому вашему, ни обеду вашему".

Управление и суд составляли в древнее время доходную статью правителей. Это было право князей, которым, они делились со своими вольными слугами. Но князья и их вольные слуги судили и управляли не всегда лично сами, а действовали при помощи особо назначаемых ими к тому лиц. В качестве таких второстепенных правителей и судей опять встречаем тиунов.

Вот жалоба киевлян на своих правителей князьям Всеволоду и Игорю:

"И начаша кияне складывати вину на тиуна на Всеволожа, на Ратьшу, и на другого тивуна на Вышегородьскаго, на Тудора, рекуче: Ратша ны погуби Киев, Тудор - Выше-город; а ныне, княже Святославе (через него велись переговоры), целуй нам крест и с братом своим (Игорем): аще кому нас будет обида, то ты прави".

Святослав на это отвечал:

"Яз целую крест за братом своим (Игорем), яко не будет вы насилья ни котораго же, а се вам и тивун, а по вашей воле" (Ипат. 1146).

Итак, тиуны Всеволода были судьи в Киеве и Вышгороде и творили неправду; народ требует, чтобы вперед князь сам судил. Эти судьи, государственные чиновники, не имеют, однако, названия, соответствующего их публичной должности. Они называются по их частной должности у князя, по тиунству.

Что же удивительного, что эти доверенные и властные лица имели собственность?

У Ратши был свой двор в Киеве. Киевляне, после выдачи им Ратши, бросились грабить этот двор и князь Святослав "едва утиши их".

Те же порядки встречаем и в Москве.

"По тиуньству и по ключу, по сельскому, - читаем в Судебнике 1497 г., - холоп с докладом и без докладу и с женою и с детьми" (ст. 66).

Тиун и ключник и в конце XV века одно и то же. Делается он холопом тоже в силу одного факта принятия сельского ключа. Московские памятники сохранили некоторые ближайшие указания на деятельность этих сельских тиунов-ключников. Под их непосредственным ведением состоят все остальные холопы. Ключники целуют за них крест*. Ключники же собирают господские доходы и заботятся о их приращении; с этою целью они раздают господское серебро в рост крестьянам и получают с них проценты, а по наступлении сроков взыскивают капитал. Они вступают в сделки именем своего господина и приобретают для него недвижимости и рабов. Эти покупки тиуны делают "за ключем их господина" или "на его ключ".

______________________

* В договорах читаем: "На холопах дани не имати, на которых ключники целуют" (Рум. собр. I. №№ 28, 76. 1368 - 1451). Что это за целование? Может быть, целование на верность князю?
В селах Прилуцкого монастыря встречаем деление деревень на ключи, напр.: "се яз, Евстигней, прозвище Меншик, Савельев сын, Оларевскаго ключа, деревни Токарева" (АЮ. № 300, ср. № 250).

______________________

"А что будут мои ключники..., - читаем в духовной Владимира Андреевича Серпуховского, - а покупили деревни за моим ключем..., а деревни детем моим, в чьем будут уделе".

"Ключ" здесь символ власти. Покупаемые люди "даются на ключ". Господин, если покупает рабов сам, соблюдает те же формальности. Он берет людей "на ключ", а "по ключу" они становятся его холопами.

Московские князья отпускают на волю: тиунов своих, ключников, казначеев, дьяков и приказных людей, ведавших княжеские приказы (Рум. собр. I. №№ 24, 25, 30, 39, 96,121 и др.).

Это все рабы. А ведают они не только управление частными делами князя, но и делами его как государя. Казначеи, конечно, ведали всякую казну, а дьяки вели всякую переписку, без различия частной княжеской от государственной. Эти казначеи, дьяки, тиуны суть "приказные" люди, так как они, по приказу князя, ведают "его прибытки". Древнейшие приказы состояли, таким образом, из рабов*.

______________________

* Рум. собр. I. №№ 25, 130, 40. 1356 - 1498; Арх. ист.-юрид. свед. 1855. Кн. II, полов. 1. С. 31. Ключники серпуховского князя названы "некуплеными". Это еще не значит, что они были свободные люди, хотя встречаются и такие. "Купленым" противополагаются "старинные холопы", а не свободные слуги. Об этих некупленых ключниках князь говорит, что они "детям его ненужны", т.е. что они к ним не переходят, а получают свободу. Если бы "некупленые" значило здесь вольные, не было бы надобности отпускать их на свободу.

______________________

Наместники и волостели, рассылаемые московскими государями во все города и волости, отправляют свои должности чрез посредство своих тиунов (АЭ. I №№ 28, 21, 23, 37 и др.). В Судебнике 1497 г. читаем:

"А тиун даст грамоту правую, и он емлет от печати с рубля по полутретья алтына на государя своего (т.е. на своего господина) и на себя, а дьяк его емлет с рубля по 3 деньги" (40).

У тиунов-рабов свой доход с государственной службы. Они имеют своих дьяков, которые тоже получают доход со службы.

Рабы, выступавшие в ролях дьяков и судей, были, конечно, знатоками древнего судебного порядка. Из их среды поэтому появляются наши первые присяжные поверенные. Ведение исков по своим делам господа поручают рабам своим. Те же рабы-адвокаты занимаются и вольной практикой по найму. В мотивах к указу 1582 г. читаем:

"Многие холопи боярские ходят в доводах за своих государей и наймуются в судех у иных, а ябедами и кромолами люди проторят, в жалобницах пишут иски велики и, что не довелося в судех, лгут и говорят не по делу, оттягая суд, чтоб на долго не вершити, или составляют кромолы, поминая иные прежние дела и лаю. А те, которые наймуются у ищеи или ответчика стояти в суде за него, и став, а стакався с противником, продают своего наимщика"(АИ. 1.№134. XX).

За эти бесчестные действия указ угрожает нашим поверенным XVI века великими карами, но не запрещает рабам заниматься адвокатурой.

Итак, старые холопы не совсем то, что мы привыкли понимать под безгласной собственностью, под вещью. Но, конечно, не все холопы пользовались одинаким положением. Среди них различаются большие и меньшие люди. В духовной Великой княгини Софии Витовтовны читаем:

"А что у меня людей моих ни есть, и болших и менших, и яз их всех пожаловала, ослободила есмь их всех, по моем животе вси слободни".

Ввиду указанного значения лучших рабов нельзя удивляться, что Русская правда говорит о 40-гривенной плате за убийство боярского тиуна, который мог быть судьей и правителем. Также ничего нет удивительного, что за княжеского тиуна полагается высшая мера наказания - 80 гривен, а за отрока, конюха и повара - 40 гривен. За убийство нужных им людей князья могли карать как хотели. Встречаем даже указание на то, что за убийство старого пастуха, находившегося при стаде, конечно, раба и из последних, киевский князь Изяслав взыскал 80 гривен.

"А конюх старый оу стада 80 гривен, яко оуставил Изяслав в своем конюсе, его же убиле Дорогобоудьци" (И. 5).

Эта высокая плата за лучших холопов перешла и в Московское государство и отразилась на плате за бесчестие.

У рабов признается честь и притом высшая, чем у крестьян. По Судебнику 1550 г. честь лучших боярских холопов (добрых) оценивалась в пять раз выше чести свободного крестьянина. Если же это были холопы, занимавшие по поручению своих господ публичные должности тиунов, доводчиков и праветчиков, - честь их оценивалась размером получаемого с должности дохода, как и честь царских служилых людей. Только честь "молодших" рабов равнялась чести свободного крестьянина (26).

Не всякий раб имел свое имущество, но у тех, у которых оно было, оно принадлежало им попущением их господ. В силу того же попущения рабы распоряжались этим имуществом: деньги давали взаймы, недвижимости дарили и пр.

Мы уже знаем, что у тиуна князя Всеволода был свой дом.

У жены Великого князя Московского, Василия Васильевича, были холопы, владевшие куплями и вотчинами. Некоторых из них великий князь сам наделил своими селами. В его духовной читаем:

"А которые дети боярские служат моей княгине и слуги ее, и вси ее люди, холопи ее, и кому буду яз, князь великий, тем давал свои села, или за кем будет их отчина, или купля, а в тех своих людех во всех вольна моя княгиня и в тех селех; а дети мои в то не вступаются".

От того же времени к нам дошла следующая дарственная запись Хари Лагиря, холопа князя Юрия:

"Се яз, Харя Лагирь, дал есмь в дом пречистой да и своему господину Ионе, митрополиту Киевскому и всея Руси, свою пустошь Бортневскую, что есмь себе купил у Микулы у Мишня да у Жеребила у Иванова человека Владимировича,ис лесом, и с пожнями, и с всем тем, что к ней потянуло. А на то послуси: Серапион старец, да поп Данило Николской. А грамоту писал Григорей Карлов (не Карпов ли?), а подписал Иван Котов" (А. до ю.б. I. № 103,1. 1462 - 1464).

Один из продавцов земли Лагирю был тоже раб, человек Ивана Владимировича.

В духовной верейского князя, Михаила Андреевича, читаем:

"А что мои люди, кого буду чем пожаловал, жалованьем идеревнями,и государь бы мой, князь великий, после моего живота моего жалованья не порушил, что бы мои люди после моего живота не заплакали..."

От того же XV века дошла до нас духовная грамота князя Ивана Юрьевича Патрикеева. Он отпускает на волю людей своих и с землей, которая им принадлежала в рабстве:

"А людей своих отпущаю на слободу: Зеленю с женою и с детьми ис землею, да Алексейка Рахманова с женою и с детьми и с землею, да Осташа Некраса Андрейкова сына Моланьина и с детьми и с землею..."

Княгиня Александра Васильевна Беззубцева заняла у холопа князя Дмитрия Ивановича, Исупа, денег полчетверти рубля. Она вспомнила об этом долге в духовной (1546 г.) и приказала заплатить его вместе с разными другими долгами (АЮ. № 419).

Весьма любопытна грамота Ивана Григорьевича Нагого его человеку, Богдану Сидорову, на пожалованную ему Нагим старинную вотчину. Нагой в царствование Федора Ивановича подвергся опале и был заключен в тюрьму. В это тяжелое для него время Богдан Сидоров явился единственным за него ходатаем. Он бил челом Федору Ивановичу об освобождении своего господина и за усердие свое сам попал за пристава. Просидев полгода в неволе, он был освобожден при царе Борисе и снова принялся хлопотать. Труды его увенчались, наконец, успехом: Нагой был освобожден. За эту-то "великую работу и терпение" он и награжден старой вотчиной с правом: продать ее, заложить и по душе отдать. Но воли ему Нагой не дал. Наоборот, он рассматривает Богдана как долженствующего служить за этот дар и по смерти его - жене его и детям. "А после моей смерти, - читаем в грамоте, - ему, Богдану, за то мое жалованье жену мою и детей не покинуть и их устроить по моей духовной грамоте, чем я их благословлю; И детей моих, Никифора и Гаврилу, ему, Богдану, грамоте научить и беречь и покоить всем, пока Бог их на ноги поднимет" (Солов. VIII. 23).

В духовной Дмитрия Ивановича Плещеева читаем:

"А что моего платья и доспехов и лошадей... то все сыну моему, Ивану. Да из тех же лошадей прикащиком моим дати людем моим по лошади, у которых собинных лошадей не было. А которых моих людей на имяна лошади, те тем и есть... А у которых моих (людей), и у конюхов, и у деловых людей коровы и всякая животина, и в то у них не вступатца ни во что ж" (Фед.-Чех. № 94. С. 276. 1562).

В одной закладной грамоте 1529 г. встречаем любопытный факт общего займа господина с его рабами.

"Се яз Влас, Никитин сын, Фрязинов да с своими людми, с Ивашком, с Ивановым сыном, да с Онцифором с Щигою, с Ивановым сыном, заняли есмя у Дементиа, у Иванова сына, у Кириловского слуги, четыре рубли... А в тех есми денгах заложил на озере свой закос... А в денгах, есми с своими людми един человек, кой нас в лицех, на том денги"(АЮ. № 237).

Этою грамотою господин признает за своими рабами и право отвечать на суде.

Итак, ввиду приведенных фактов надо допустить, что собственность старинных рабов есть явление довольно обыкновенное. Она могла существовать и у рабов эпохи Русской правды. Никакой устав этого не воспрещает.

Возможность появления собственности у рабов обусловливается, конечно, доброю волею их господ. Они допускают рабов своих иметь собственное (собинное) имущество; но они же могут и отобрать это имущество. Поэтому-то Василий Васильевич и говорит в своей духовной, что жена его вольна в своих людях и в их селах.

Право собственности рабов не было ограждено от захвата со стороны их господ. За рабами не признавалось право иска против господ.

В новгородских договорах с князьями читаем:

"А холоп или роба почнет вадити на господу, тому ти веры неяти" (Рум. собр. I. № 3. 1270).

Это правило встречаем и в Уложении, но с ограничением. Рабы могут подавать изветы на господ своих в случае злоумышления их на государское здоровье или какое иное изменное дело (И. 13).

Уложение допускает и еще один род жалоб, но только рабынь на господ.

"А кто учнет у себя в дому делать беззаконие с рабою, с женою или с девкой, и приживет с нею детей, и в том на него та раба учнет государю бити челом, и таких женок и девок и на кого учнут государю бити челом отсылати на Москве на Патриарш двор..." (XX. 80).

Это, собственно, единственная жалоба, возникающая из частных отношений господ и рабов, а не государевых дел, которая принимается к рассмотрению.

Холоп не имеет иска против господина, но это не значит, чтобы нашей древности была чужда всякая идея о некоторых пределах господской власти. Господин может требовать от него всякой работы и наказывать за неисправность; но может ли он его убивать? Русская правда предусматривает только случаи убийства холопа третьим лицом, а не его господином. В убийстве раба третьим лицом Правда видит только имущественный ущерб господина, а не убийство человека. Отсюда можно заключить: так как сам господин волен был умалять ценность своего имущества, никому за то не отвечая, то он мог и убивать своего раба.

Но так было только в самой глубокой древности. С учреждением постоянных судов и с принятием христианства точка зрения начинает изменяться. Судьи получают доход с убийств, в их выгодах расширять понятие убийства и применять его даже к убийствам рабов их господами. Статья Двинской грамоты (1397 г.) наводит на мысль, что они действительно это делали, а потому и потребовалось ограничить их вторжение в сферу частных отношений господ к рабам. В грамоте читаем:

"А кто осподарь огрешится, ударит своего холопа или робу, и случится смерть, в том наместницы не судят, ни вины не емлють" (11).

Эта статья ограничивает наместников. Она запрещает им брать "вину" за случаи ненамеренного убийства рабов господами. Господин не увечил раба, не бил его с тем, чтобы убить, а только ударил и последствием была смерть. Наместники прежде, надо думать, и за это брали вину. Двинская грамота решает вопрос в пользу господской власти. Господа могут бить своих рабов и не отвечают за неосторожное их убийство.

Это различение неосторожного и умышленного убийства рабов произошло, надо думать, не без влияния памятников византийского права, а следовательно, и духовенства, которое везде имело их под руками.

В Градских законах читаем:

"Аще кто своего раба ременем, или палицами биет, и от сего приключится емоу оумрети, не осудится господин его, яко убийца. Аще же безмеры моучил его боудет, или отравлением оубил, или прежегл, яко разбой сотворивый моучится" (XXXIX. 85).

Двинская грамота передает мысль, выраженную в первой половине этой статьи. Она объявляет ненаказуемым неосторожное убийство раба. А если раб убит намеренно? Двинская грамота останавливается как бы в нерешительности перед этим случаем и не договаривает мысли своего византийского источника. Но так как она освобождает от наказания только неосторожных убийц, то нет основания думать, что убийцы намеренные не наказывались. Скорее надо заключать к обратному.

Уложение царя Алексея стоит именно на этой точке зрения. Мы находим в нем специальное ограничение власти господ по отношению к возвращенным из бегов холопам. Беглый холоп прямо и решительно отвергает власть своего господина. По возвращении беглеца последний имеет достаточные основания преследовать его. Уложение кладет границу этому мстительному преследованию:

"А кому беглый человек из приказу отдан будет в холопство по прежнему, и тому... приказати на крепко, чтобы он того своего беглаго человека до смерти не убил, и не изувечил, и голодом не уморил" (XX. 92).

Приведенная статья не назначает, однако, наказания господину за ослушание. Это несовершенный закон, свидетельствующий о том, что и в XVII веке у нас многое не договаривалось, когда речь заходила о господских правах. Во всяком случае она доказывает, что нашей древности не была совершенно чужда мысль о некоторых границах господской власти.

Только против господина своего холоп не имел ни жалобы, ни иска; против же третьих лиц он вовсе не был беззащитным.

Выше мы указали уже, что и в эпоху Русской правды и Новгородской судной грамоты преступления, совершаемые рабами, рассматривались судом. Эта старина действует, само собой разумеется, и в XVII веке. В Уложении читаем:

"А будет учнет язык говорити в разбое или в татьбе на чьих нибуди людей..., а те люди, на чьих людей... язык говорит, таких людей... у себя скажут, а их не поставят, и на них за тех людей... имати выти и давати их на крепкия поруки..., что им тех своих людей... поставити к языком на очную ставку..." (XXI. 45).

Уложение идет и далее; оно не оставляет безнаказанным укрывательства виновных рабов господами. Господа, которые не выдадут виновных холопов к суду, хотя бы и наказали их домашним порядком, подвергались ответственности:

"А будет который помещик, сыскав у себя разбойников своих людей... побьет, не хотя их к сыску отдати в губу, укрывая за собою воров, а сыщется про то допряма; и у такого помещика за такое воровство отнята поместье..." (XXI. 79).

Владея имуществом и совершая всякого рода сделки на свое имя, рабы сами отвечают за себя на суде и допускаются ко всяким судным действиям: крестному целованию, полю и пр. и приговариваются к уплате штрафов и убытков. В 1521 г. митрополичьи крестьяне искали на Павлине, на Чудинове сыне Окинфова, да на его человеке, на Сухом. Павлин Чудинов отвечал за себя "и в человека своего место". Митрополичьи крестьяне просили поля. "Павлин Чудинов и в товарищев своих место за поле поймал же ся". Суд истцов оправил, а ответчиков, Павлиновых людей Чудинова, Сухова да Якуша, обвинил и велел на них истцам доправить за их грабеж 15 рублей. Неделыцик на них те деньги доправил и отдал истцам. В 1525 г. те же крестьяне искали на тех же людях Чудинова. На этот раз ответ держали сами рабы. Из того же процесса видно, что холопу Окинфа Чудинова, Якушу, бояре приговорили поле с детьми боярскими, с Игнатом Авдеевым и с Иваном Внуковым (АЮ. №17).

Приговором суда бояр холоп поставлен рядом со свободным человеком, и не простым, а сыном боярским.

Эта практика признана и царскими указами. В приговоре государя, царя и Великого князя Иоанна Васильевича со всеми бояры от 12 марта 1582 г. читаем:

"Холопей боярских и иных чинов людей, которые будут в суде за себя, или за своего государя, или за кого иного стояти..." (АИ. I. № 134. XX).

Ф.М.Дмитриев, на основании этой статьи, высказал уже в своем исследовании "О судебных инстанциях" предположение, что рабы допускались судами искать за себя*.

______________________

* С этим предположением затрудняется согласиться профессор Буданов. Он находит, что "слова закона не ясны: холопей боярских и иных чинов людей..." (Хрестом. III. 39). Здесь речь идет о холопах бояр и людей иных чинов, а не о холопах и людях иных чинов.

______________________

Приведенная практика и указ объясняют статью Уложения, которою рабы допускаются к свидетельству без всякого исключения:

"А будет где доведется в обиску или в допросе спрашивати боярских людей и их во всяких делех допрашивати по государеву крестному целованию..." (X. 173).

Постановления Русской правды о свидетелях, составленные под влиянием византийского права, уступили русской действительности. Это изменение, надо полагать, произошло задолго до Уложения. Ни Псковская судная грамота, ни московские Судебники не повторяют ограничений Русской правды. Говоря о свидетелях, они определяют их признаком "добрые люди". Но что такое добрые люди? Это понятие весьма широкое. Царский Судебник знает "боярских добрых людей", т.е. холопов.

Мы привели выше (с. 194) статью Смоленского договора, по готландской редакции. В рижских списках вместо "иного добраго человека" поставлен "боярской холоп". Эти понятия, значит, и в XIII веке могли заменять одно другое.

Перехожу к вопросу о способах установления обельного или полного холопства. Древность знает очень много таких способов. Холопство установляется пленом, покупкой свободного человека, его тиунством, браком с несвободным, рождением от несвободных родителей и, наконец, несостоятельностью.

Плен есть, конечно, один из древнейших способов установления рабства. О пленниках (полоняник) говорят еще договоры с греками. Из этих памятников видно, что пленники составляют предмет гражданского оборота и продаются из рук в руки (Дог. 911 г., ст. 9 и 11; Дог. 945 г., ст. 7).

Начальная летопись, рассказывая о войне Великой княгини Ольги с древлянами и о взятии города их, Искоростеня, говорит, что она город

"Сожгла, старейшины изнима и прочая люди овых изби, а другая работе предасть мужем своим, а прок их остави платити дань".

Войны обыкновенно сопровождались уводом пленников.

В описании похода Андрея Боголюбского на Новгород читаем:

"И пришедше только в землю их (Новогородскую), много зла створиша (воины Андрея): села взяша и пожгоша и люди посекоша, а жены и дети и имения взяша и скоты поимаша" (Ипат. 1173).

Война Великого князя Ивана Васильевича с Новгородом описана так:

"Братия же великаго князя все с многими людьми, кииждо из своея отчины, поидоша разными дорогами к Новугороду, пленующе и жгуще и люди в плен ведуще. Также и князя великаго воеводы тоже творяху, кийждо на свое место послан" (1471).

А едва ли проходил год, чтобы в том и в другом конце России не было войны. Понятно, какое громадное перемещение из свободного состояния в несвободное происходило в нашей древности. Это великое бедствие. Оно должно было живо чувствоваться и народом, и князьями. Этим и надо объяснять те статьи княжеских мирных договоров, которыми обе стороны обязываются отпустить пленных (нятцев). Но и княжескими договорами предполагается за взявшим пленника - право продать его. А потому в некоторых договорах есть статьи, возлагающие на князей обязанность выкупить проданных.

В договоре Юрия Шемяки с можайскими князьями читаем:

"А что еси в наше розмирье воевал мою отчину, Галичь и Галичьскые волости, также и Звенигородскые волости, и что будет у тебе того моего полону или у твоих бояр и у детей боярских, и тебе тот мой полон весь отдати по сему целованью. А кто будет того полону запродан за рубеж или инде где, и тебе тот полон выкупити весь безхитростно да отдати мне великому князю" (Рум. собр. I. №№ 47, 43, 48, 54,65. 1428 - 1447).

Если таких условий не было заключено, пленник оставался законно приобретенной добычей.

В половине XVI века в установлении холопства пленом произошло существенное изменение. 21 августа 1556 г. государь царь и Великий князь Иван Васильевич всея Русии приговорил со всеми бояры:

"А кто ищет полоняника в холопи, котораго полону ни буди, и утяжет его многими свидетели, и тот полоняник ему холоп до его живота, а детем его не холоп" (АИ. I. № 154).

В силу этого приговора плен перестал быть источником полного холопства. Из него возникает только временная зависимость, пока жив пленитель. Но этому нововведению не суждено было удержаться в нашем законодательстве и развить все свои последствия. В Уложении от этого указа не осталось ни малейшего следа. Оно возвращается к старине и признает за господами право отказывать пленников по духовным завещаниям, дарить их и давать в приданое.

"И кому такие люди, - говорит Уложение и о пленниках, - будут в приданые или в надел даны, и тем людем такие люди крепки, и женам их, и детем, и внучатом, и правнучатом (XX. 61).

Древнему времени была чужда всякая забота об ограждении свободного состояния человека. Всякий свободный мог невозбранно распоряжаться своей личностью и, если находил это для себя выгодным, мог продать себя в рабство. Эту, конечно, куплю-продажу разумеет Русская правда в ст. 142 (3-я ред.).

Древность заботилась только о том, чтобы факт добровольной продажи себя был точно удостоверен. Русская правда требует для этого, чтобы продажа происходила в присутствии свидетелей и княжеского чиновника, которому должна быть внесена пошлина с продажи. Пошлина эта должна быть уплачена в присутствии самого продающегося в рабство.

"Холопьство обельное трое: оже кто хотя купить до полугривны, а послухи поставить, а ногату дасть перед самем холопом" (III. 142).

Статья не говорит о чиновнике, но он необходимо предполагается уплатой ногаты. Это мытник.

Позднее, вместе с распространением грамотности, стало входить в обычай писать грамоты на память о совершившейся продаже. Вследствие этого в памятниках московского времени купленные рабы называются "грамотными" (Рум. собр. I. № 25).

Грамоты содержат в себе точное указание на совершившуюся сделку и служат постоянным актом укрепления раба. Они называются поэтому "крепостями", а рабы - крепостными людьми" (АИ. I. № 221. И).

При совершении акта продажи в письменной форме требуется, как и в старину, присутствие свидетелей, чиновника и взнос пошлины.

На основании такой крепости установлялось полное холопство, а потому в грамоте говорилось, что такой-то продал себя "в полницу", а самая грамота называлась полною. К сожалению, мы не имеем ни одного оригинала полной грамоты. До нас дошло только извлечение из полной, записанное в новгородскую кабальную книгу. Вот оно:

"Купил Сенка, Васильев сын, Всеславин Фетка, Офоносова сына, новогородца, в полницу себе и своим детям, а дал на нем два рубля денег новогородских. От Юрия Захарьевича, от наместника, приходил пристав, Васюк Бородат. От Великаго князя, Ивана Васильевича, всея Руси, тамгу и осмничее таможницы взяли. Полную писал чернец Гаврилов, сын Паюсова. Лета 7097. У полной печать писана в кругу тамга Великого Новагорода" (Арх. ист.-юрид. свед. 1855. Кн.II, полов. 1. Отд. II. С. 32 и след.).

В XVI веке этот старый порядок получил некоторое дальнейшее развитие, заключавшееся в установлении строгого правительственного надзора за сделками об отчуждении личной свободы. Акт продажи себя в рабство должен был совершаться пред лицом правительственного агента, который подвергал продающегося допросу о том, действительно ли он продает себя в рабство такому-то лицу и за такую-то цену. Этот акт носит наименование доклада, а грамота - докладной. На докладе, по старине, присутствуют свидетели. К докладной грамоте чиновник прикладывает свою печать, а от печати получает пошлину. По Судебнику 1550 г. она определена с головы "по пол третьяго алтына", да дьяку от письма три деньги (65).

Приводим целиком одну такую докладную.

"Се яз Александр, Степанов сын, Зубатаго, поставя (перед наместником, Григорием Федоровичем Голохвастовым) Никона, Поздеева сына, Новикова, да его сына Федка, тако рек: то, господине, люди вольные царя и вел. князя емлют, господине, у меня три рубли денег и в тех, господине, денгах даются мне на ключь в мое село Демидово, а по ключу, господине, даются мне и в холопи. И Григорий Федорович Голохвастов вопросил Никона, Поздеева сына, Новикова да сына его Федка: емлете ли вы у Александра, у Степанова сына, Зубатаго три рубли денег и даетесь ли в тех денгах Александру на ключь в его село Демидово, а по ключу даете ли ся ему в холопи? И Никон, Поздеев сын, Новикова да его сын Федко тако рекли: мы, господине, люди водные государя царя и вел. князя, взяли есмя, господине, у Александра, у Степанова сына, Зубатого три рубли денег, а даемся, господине, в тех денгах Александру на ключь в его село в Демидово, а по ключу, господине, даемся и в холопи. - А на докладе были Павел, Истомин сын, Дементьев да Иван, Олександров сын, Истомин Ратышинского, тот на них и знахор, что продался отец с сыном. А у Никона отца и матери нет, а иному он и с сыном не холопили никому. А докладную писал Ямской Петеля, Некрасов сын. А наместник трети Московской Григорей Федорович к сей докладной грамоте печать свою приложил. Лета 7062 (1553) декабря в 8 день. Ямской Дмитрий, Онаньин сын, Шугина руку приложил"*.

______________________

* АЭ. I. № 237. Еще несколько докладных напечатано в "Чтениях" Моск. о-ва. ист. и древн. рос. за 1898 г. в август, книге.
Иначе смотрит на докладного холопа профессор Ключевский. Он полагает, что докладной холоп есть сельский ключник, купленный с доклада наместнику именно на эту должность (Рус. мысль. 1885. № 8. С. 19 и след.). Надо думать, что автор наведен на такое заключение выражением докладных грамот "даются мне на ключ, а по ключу и в холопи". Выше мы имели уже случай объяснить значение термина "купить на ключ" (с. 126). "На ключ" покупаются целые деревни; в приведенной в тексте докладной Зубатый купил Никона Поздеева с сыном его, Федькой. Кто же из них ключник? Оба? А если Федька малолетен? Независимо от этих частных вопросов, возникающих из предлагаемого г-ном Ключевским объяснения, необходимо поставить и общий. Что значит купить кого-либо "именно на должность ключника?" Допустим, что "купленный именно на должность ключника" оказался к этой должности неспособен, или обокрал своего господина, или просто ему не понравился в должности ключника. Обязательно ли для покупщика держать его ключником? Конечно, нет. Таким образом, купленный сегодня на должность ключника завтра же может сделаться пастухом. Выражение "куплен именно на должность ключника" не имеет никакого юридического смысла, ибо для господина не существует обязанности держать купленного холопа непременно на должности ключника, как не существует обязанности купленную верховую лошадь употреблять только под верх. Определенный юридический смысл имеет только выражение "даюсь в холопи". Все остальное - символ.

______________________

Московское правительство с течением времени вводит все большую и большую определенность в порядок совершения актов на поступление в рабство. Побуждением к этому служат нередкие случаи бегства рабов, вторичная продажа себя беглыми в рабство и возникавшие из того споры о праве собственности на холопов.

В эпоху Русской правды акт продажи в рабство совершался, кажется, перед таможенным чиновником, перед "мытником". На это наводят статьи (III. 45 и 48), из которых видно, что "мытник" присутствовал при совершении всяких продаж. В XVI веке право выдавать полные и докладные грамоты предоставляется только высшим чиновникам. Оно принадлежит даже не всем наместникам и волостелям, а только тем из них, которым кормления давались с правом боярского суда. В царском Судебнике читаем:

"А суд боярский то: которому наместнику дано с судом боярским, нему давати полныя и докладныя" (63).

"А наместникам и волостелем, которые держат кормления без боярскаго суда, полных и докладных не давати" (66).

Вместе с этим учреждаются записные книги, куда должны быть вносимы всякие крепости на людей. Год учреждения таких книг с точностью неизвестен. Древнейшее указание на них относится к 1558 г.

В указе этого года о новокрещенах читаем:

"А похотят кому в службу бита челом и полную, или докладную, или кабалу, или какую крепость они буди похотят на себя дати, и кто новокрещена учнет к себе в службу приимати, - и того новокрещена к себе принята и крепость на него взяти с казначеева ведома, да того новокрещена и крепость своя в книги у казначеев написати" (АИ. I. № 154. XIII).

Но нет повода думать, что эта мера была тогда же распространена на всякие крепости. Общею сделалась она, кажется, не ранее конца XVI века. В указе 1597 г. встречаем такое предписание:

"Московскаго государства всяким людям холопьи имена и на них крепости всякия записывати с нынешняго уложения безсрочно в книги Холопья приказа" (АИ. I. №221.11).

По имени акта укрепления (докладная) и самые рабы получили наименование докладных. "Докладные" не составляют какого-либо особого вида рабов. Это те же полные или обельные. В старых памятниках мы постоянно встречаемся с разнообразными наименованиями рабов, по различию актов укрепления их. Иногда они обозначаются только актом укрепления:

"И которые люди служат в холопстве... по полным, и по купчим, и по рядным..." (АИ. I. № 221. II).

Это все полные холопы, но одни сами продались (полная), другие куплены у старых господ (купчая), третьи - даны в приданое (рядная).

Что по отношению к "докладным" господину принадлежало такое же право распоряжения, как и по отношению к "полным", это видно из Уложения:

"А в приданые давати, и женам, и детям, и внучатам, и правнучатам в надел, в духовных, и в данных, и в рядных писати полных, и докладных, и купленых, и полонеников иных земель. И кому такие люди будут в приданые или в надел даны, и тем людем такие люди крепки, и женам их, и детям, и внучатам, и правнучатам"*.

______________________

* XX. 61. В XVII веке встречаем одно исключение из этого правила. Уложение запрещает продавать татар новокрещенов потому, что "по государеву указу крещеных людей никому продавать не велено" (XX. 97). Государев указ на русских крещеных людей не распространялся, однако, подарить новокрещеных татар было можно (XX. 98).

______________________

Древняя юридическая мысль имела дело не с общими понятиями, а с конкретными явлениями, отсюда эти бесконечные перечисления, которыми древние юристы думали исчерпать свой предмет*.

______________________

* Язык Уложения не отличается большою определенностью. Конкретные случаи, от которых отправляются иногда составители статей Уложения, весьма затрудняют понимание основных начал этого памятника. В гл. XX ст. 101 читаем:
"А которые люди учнут на ком искати холопства по полной деда своего, а в полной деда его будет написано, что дед его того холопа купил себе и детям своим, а про внучат и про правнучат в той полной ничего будет не написано; а ответчик на того же холопа положит в суде кабалу новую, и по той кабале тому холопу и впредь велети быти в холопстве у ответчика, а истцу в том холопе отказати по тому, что он о том холопе бьет челом по полной деда своего, а в полной деда его того холопа ему не написано".
Истцу должно отказать потому, что "в полной деда его того холопа ему не написано". Но следует ли отсюда, что внук выиграл бы иск, если бы в полной деда было написано, что холоп куплен и внуку? Конечно, нет, ибо дед, купив холопа в полницу, мог его потом перепродать, подарить, отпустить на волю и пр. Другой вопрос. Внук проиграл иск потому, что в полной деда холоп ему не написан. Значит ли это, что внук не имеет прав на холопов деда, если в полной про внука не упомянуто? Тоже нет. Если внук есть единственный законный наследник деда, то все наличные, в момент смерти деда, холопы его переходят к внуку, хотя бы в полных о внуке и не было упомянуто. Это совершенно ясно из свойств полного холопства, а кроме того подтверждается выражениями непосредственно предшествующей сотой статьи, в которой читаем:
"...А те купленые люди учнут бити челом государю о них о свободе (т.е. будут искать свободы от наследников покупщика) потому, что они им в духовных и в купчих не написаны; и тем купленым людем по смерти тех людей, кто их купит, быти у жен их и у детей потому, что многие люди таких людей покупают до женитьбы своей, а которые люди таких людей покупают и женятся, и они тех своих купленых людей в купчих пишут себе, а того не повелося, что таких купленых людей в купчих писати себе и жене своей и детям".
Что же значит приведенная статья? Это - казус. Некто подал иск о холопе и в доказательство предъявил полную деда. Вызвали ответчика. Он предъявил кабалу новую, написанную с соблюдением всех правил. По рассмотрении предъявленных доказательств суд находит, что полная, на которую ссылается истец, не подтверждает его ссылки и отказывает по недоказанности иска и только. Это ближайший повод отказать истцу, делающий совершенно ненужным дальнейшее рассмотрение дела. Иначе поступил бы суд, если бы истец заявил, что холоп деда бежал и выдал на себя незаконную кабалу. Он приступил бы к поверке этих фактов. Но таких заявлений не сделано, а потому для суда нет надобности входить в рассмотрение того, каким образом холоп деда выдал на себя новую кабалу. На казуистический характер статей Уложения давно было уже указано, мы приводим только отдельный случай.
Некоторые исследователи понимают разобранную статью Уложения буквально и думают, если в полной грамоте не было сказано, что холоп покупается и внукам, то внуки, после смерти своего отца, не имели уже права на такого холопа. (Рус. мысль. 1885. № 8. С. 18). Этот взгляд трудно согласить с идеей полного холопства и с приведенной ст. 100 Уложения.

______________________

Поступление в полные холопы допускалось у нас в XVII веке, но только до Уложения. Уложение же разрешает желающим поступить в рабство записываться только в кабальные холопы, а не в обельные (XX. 7). С Уложения полное холопство для свободных людей не возникает.

К обельному же холопству Русская правда относит холопство по жене и холопство по ключу.

"А второе холопьство: поиметь робу без ряду; поиметь ли с рядом, то како ся будеть рядил, на том же стоить" (III. 142).

"А се третье холопьство: тивуньство без ряду или привяжеть ключь к собе без ряду; с рядом ли, то како ся будеть рядил, на том же стоить" (III. 142).

Правило ст. 142 действует и в XVII веке. Но в московских памятниках оно выражается полнее. В Судебниках читаем:

"По робе, холоп, по холопе роба" (Суд. 1497. Ст.66; Суд. 1550. Ст. 76).

Так же и в Уложении (XX. 31). Упоминания о ряде в московских памятниках не встречаем; но само собой разумеется, что и в Москве соглашение господина и лица, желавшего вступить в брак с его холопом или рабою, могло устранить невыгодные для свободной стороны последствия брака с несвободным лицом.

Холопство по ключу существует у нас еще в XV веке, но с некоторыми изменениями. Судебник Великого князя Ивана Васильевича различает ключ сельский и ключ городской. Только принятие сельского ключа делает рабом; городской же ключ не ведет к рабству (66). Второй Судебник идет еще далее. Никакой ключ не ведет к рабству. Это изменение совпадает по времени с обозначенным уже выше стремлением московского правительства ввести более определенности в способы установления рабства. Этим стремлением и надо объяснять изменение старины, которая, действительно, не отличалась достаточною определенностью в этом пункте. Ключ вел к рабству, но если не было соглашения о противном. Состоялось или нет такое соглашение, это могло быть предметом спора, тем более, что самая форма соглашения не была определена. Для прекращения этой неопределенности московское правительство и признало удобным объявить, что ключ сам по себе не ведет к рабству; но кто хочет, чтобы лицо, принимаемое им в ключники, было рабом, тот должен представить на него полную или докладную (76).

Составитель последнего отдела Русской правды, в котором речь идет "о холопстве", есть наш первый юрист-систематик. Он различил два вида холопства, обельное и неполное, и в ст. 142 делает попытку перечислить виды обельного холопства по способам его установления. Он заметил три таких вида: 1) кто себя продаст, 2) кто женится на рабе без ряду и 3) кто привяжет ключ без ряду. Это уже значительная победа обобщающей мысли над юридическим материалом. Но наш первый юрист-систематик просмотрел, что есть и другие виды обельного холопства: плен и еще три, на которые можно найти указания даже в тексте Правды: 1) бегство закупа, 2) рождение от несвободных родителей и 3) несостоятельность.

О закупе речь будет ниже, а о двух других способах необходимо сказать теперь.

Что дети, рожденные от рабов, суть рабы, - это есть естественное последствие несвободы родителей. Принадлежность к несвободному состоянию детей, прижитых рабами, сама собой разумеется, как и то, что приплод от скота составляет собственность хозяина скота. Поэтому ни один древний памятник не узаконяет принадлежности детей холопов их господам. Но есть статьи в Русской правде и позднейших памятниках, которые, отправляясь от того положения, что дети рабов принадлежат их господам, разъясняют применение этого правила в некоторых частных случаях.

Русская правда в статье о вознаграждении опекуна говорит, что опекун, в вознаграждение за свой труд и издержки по прокормлению малолетнего, получает все то, что "пригостит" или добудет в виде процентов на его капитал; самый же капитал он должен возвратить, а также должен возвратить и "плод от челяди и от скота" (III. 129).

От такого же предположения о принадлежности детей раба его господину отправляется и Уложение:

"А который старинный холоп, от кого збежав, женится в бегах на вольной девке или на женке и приживет с тою женою своею дети, и того холопа прежнему его боярину отдати в холопство с женою и с детьми" (XX. 87).

Иное дело несостоятельность должника. Ее последствия сами собой не мыслятся, а потому и нуждаются в определении на случай спора. Уже Русская правда различает, во-первых, несчастную несостоятельность, возникшую вследствие пожара, наводнения и других не зависящих от воли человека причин, и во-вторых, несостоятельность по его вине. В первом случае должнику дается рассрочка; во втором он выдается в распоряжение кредитора, которому предоставляется право или продать должника, или оказать ему снисхождение и дать отсрочку.

"Аже который купец, кде любо шед с чюжими кунами, истопиться, любо рать возметь, ли огнь, то не насилити ему, ни продати его; но како начнеть от лета платити, такоже платить, занеже пагуба от Бога есть, а не виноват есть. Аже ли пропиеться или пробиеться, а в безумьи чюжь товар испортить, то како любо тем, чии тот товар, ждуть ли ему, а своя им воля, продадять ли, а своя им воля" (III. 67).

Под "продадять ли" разумеем право кредитора продать несостоятельного должника в рабство. Продажа эта происходила "на торгу" (III. 68).

Но Русская правда, очевидно, не договаривает. Неоплатным должником может оказаться не только купец, занявший деньги или товар, но и всякое лицо, на которое падает взыскание в силу причиненных его действиями (обидами) убытков. Надо думать, что лица, виновные в убытках, не пользовались льготами, предоставленными несчастным несостоятельным. Они подлежали во всяком случае продаже в рабство.

Этот порядок остается у нас в силе еще в XV веке. Статья Русской правды, с некоторыми редакционными изменениями, повторяется в Судебнике 1497 г. Несчастная несостоятельность названа там "безхитростной". Такому несостоятельному выдается "полетная грамота". Он платит по ней капитал без процентов. Пропившийся же или иным безумием погубивший товар свой "без напрасньства" (обстоятельства, от воли не зависящие), вьщается истцу головою на продажу, по старине.

Судебник 1497 г. дополняет Правду и в том отношении, что распространяет тот же порядок и на несостоятельных преступников.

"О татех. А котораго татя поймают с какою татбою ни буди..., а не будет оу того татя статка, чем исцево заплатить, ино его бив кнутьем, да исцу его выдать в его гибели головою на продажю..." (10).

Под выдачей головою на продажу надо разуметь предоставление должника в волю кредитора. Кредитор мог или взять его к себе во двор в качестве раба, или продать его. В случае наличности многих кредиторов, если ни один из них не брал себе неоплатного должника на условии удовлетворения остальных, должник продавался на торгу, а кредиторы удовлетворялись из вырученной суммы. Уже Русская правда определяет порядок такого удовлетворения. Процентная разверстка вырученной из продажи суммы неизвестна нашей древности. Она знала привилегированных кредиторов, которые удовлетворялись первыми и в полной сумме. На первом месте стоял князь, за ним шли гости-чужеземцы, остаток распределялся между местными кредиторами (III. 68, 69).

Московский Великий князь Семен Иванович отпускает, между прочим, на волю "людей, кто ми ся будеть в вине достал". Под этими, доставшимися за вину, надо разуметь неоплатных должников, заемщиков, татей и пр.

В XVI веке эта старина начинает изменяться. Государство приходит на помощь неоплатным должникам. Еще до издания второго Судебника судьи приговаривают неоплатных должников к выдаче головою не на продажу, а только "до искупа", т.е. до покрытия, долга (АЮ. № 10. 1503 и № 22. 1547).

В царском Судебнике это уже общее правило для всяких должников, татей и несостоятельных кредиторов (ст. 55, 90).

Правила о выдаче должников до искупа переходят и в Уложение (X. 204, 266 и XX. 39), которое точно определяет, во сколько времени можно отработать известный долг. Мужчина за 5 рублей должен работать год, женщина в год покрывает только 2 рубля с половиною. С кредиторов берется порука с записью в том, что они должников своих не убьют и не изувечат (X. 266).

Но возможность для должника сделаться рабом существует и в XVII веке. Выдаче головою до искупа предшествовал правеж. Людей, стоявших на правеже, предоставлялось желающим выкупить, т.е. заплатить за них долг, а их себе взять. На каком праве поступали такие должники во двор лица, уплатившего их долг? Ни один памятник не определяет этого права. Условия перехода должника к третьему лицу предоставляется определять по взаимному соглашению. Это соглашение заносится в "запись", которая и служит основанием для решения споров, могущих возникнуть между неоплатным должником и тем, кто выкупил его с правежа. Если в записи ничего не говорилось о сроке, в течение которого выкупленный должен был служить во дворе лица, заплатившего за него долг, в таком случае судьи, если возникал спор, должны были присуждать должника вечно оставаться в работе.

"А которые люди учнут искати на ком по записям, а в тех записях написано, что они тех людей скупили в долгех с правежу, и тем людем жити у них и у детей их во дворе, служите и женитися, и женясь потому же служити во дворе, а сколько лет служити, того будет в записи не написано, и тех людей по таким записям отдавати во двор тем людем, кому они на себя такие жилые записи дали, потому что он тое запись дал на себя из воли" (XX. 46).

Таким образом, еще в XVII веке неоплатный долг вел к рабству, но не должника, а третьего лица, уплатившего долг и взявшего бессрочную запись на службу должника. Но это будет рабство не за долг, а по новому основанию, по бессрочной жилой записи. И по существу рабство это будет отличаться от полного. Выкупивший должника едва ли мог отчуждать его.

Наконец, Смоленский договор с немцами указывает и еще на один способ установления рабства, это приговор князя за вину. В готландской редакции читаем:

"Аже розгневаеться князе на своего члвка, и боудете винват немчицю роусин, а отимьт князе все, женоу и дети оу холпство, первое платити емоу латинину, а потом князю как любо с своим члвкмь".

В рижской находим такой вариант:

"Аще князь взвержеть гнев на роусина, повелить его разграбити с жоною, с детми, а роусин должон боудеть, немчичю напереде взяти, а потом како Бви любо и князю" (Рус.-Лив. акты. С. 424).

Текст Смоленского договора дает возможность пополнить наши представления о практике времен Русской правды. Преступники не всегда изгонялись, а иногда обращались в холопей князя. Это специальный способ установления княжеского холопства*.

______________________

* Кроме приведенных способов установления рабства, профессор Владимирский-Буданов допускает еще один: духовное завещание. Он думает, что в силу ст. 76 Цар. Суд. и ст. 66 Пер. Суд. из духовной могло возникнуть рабское состояние для лица свободного (Хрестоматия. II. 163). Это очевидное недоразумение. В ст. 76 написано:
"По робе холоп, по холопе раба, по духовной холоп, по приданой робе холоп, а по холопе раба".
Читать, конечно, надо так: "по рабе холоп, по холопе раба; по духовной рабе холоп, по приданой рабе холоп, а по холопе раба". Первого положения "по рабе холоп, по холопе раба" уже совершенно достаточно для выражения мысли, которую Судебник желает высказать. Но наши старые юристы не умели довольствоваться общими понятиями. Высказав общую мысль, составители Судебника не заметили, что она разрешает все частные вопросы, а потому стали перечислять отдельные случаи: рабу, отказанную в духовной грамоте, и рабу, полученную в силу рядной записи.

______________________

Способы прекращения рабства сводятся к очень немногим. Первое место между ними занимает отпущение на волю. Относительно самого порядка освобождения рабов мы знаем очень немного. Рабы освобождались при жизни господ и на случай их смерти. В московское время желавший еще при жизни своей отпустить на волю раба должен был дать ему отпускную грамоту; при выдаче отпускной было в обычае выдавать освобождаемому и старые на него крепости*. Согласно с обозначенным выше стремлением московского правительства установить строгий контроль за актами поступления в рабство, и порядок выдачи освободительных грамот все более и более получает официальный характер. В XV веке освободительная грамота имела силу, если была вся написана рукою господина (Пер. Суд. 18). В противном случае требовалось, чтобы она прошла чрез руки официальных лиц, которые все получали и особые пошлины за свой труд. Писалась она подьячим или дьяком, подписывалась дьяком и, наконец, скреплялась приложением печати наместника или волостеля, которые имели кормление с судом боярским (Суд. 1497 г. Ст. 17, 20 42). Так в XV и первой половине XVI века. С половины же XVI всякая отпускная должна быть непременно скреплена рукою дьяка и печатью наместника. Право же скреплять отпускные было предоставлено только наместникам и дьякам московским, новгородским и псковским (Суд. цар. 77). Эта крайняя централизация не могла не оказать вредного влияния на московскую практику.

______________________

* АИ. II. № 44. 1603. Господин, конечно, мог отпустить на волю и отдельных членов семьи, детей, оставив в холопстве родителей, даже жену, удержав мужа (АЮ. № 410).

______________________

Кроме освобождения чрез посредство отпускных грамот, встречаемся еще с освобождением в духовных завещаниях. Освобождения в духовных грамотах делаются массами. Умирающие отпускают или всех своих рабов, или только должностных: тиунов, ключников, дьяков и пр. Ни в том, ни в другом случае рабы не перечисляются отдельно, по именам. Так в духовных грамотах князей и частных лиц. Освобождение рабов актом последней воли возникло у нас, конечно, под влиянием духовенства и делалось с целью иметь молельщиков о душе. Как приводились такие распоряжения в исполнение, на это мы не встретили прямых указаний. Можно думать, что в этих случаях душеприказчики и наследники завещателя давали рабам отпускные грамоты от своего имени. На это наводят выражения указа 1597 г. апреля 25-го (АИ. I. № 221. II) и ст. 10 и 65 Уложения гл. XX).

В наших памятниках нет указания на то, что вольноотпущенные находились в каких-либо отношениях зависимости к своим прежним господам. С момента отпуска на волю они приобретали все права свободных людей.

В памятниках, с XV века начиная, рабы, бежавшие из плена, признаются свободными.

"А холопа полонит рать татарская, а выбежит ис полону, и он слободен, а старому гсдрю не холоп" (Суд. 1497. 56).

Царский Судебник говорит уже не о татарской рати, а о полоне вообще (80). Эти постановления перешли и в Уложение, в котором находим и разрешение некоторых спорных вопросов (XX. 34, 66).

Выше было указано уже (с. 120) на освобождение правительством рабов, которых господа или не кормили в голодные годы, или не женили, по достижении ими определенного возраста. Освобождение в этих случаях имело место по особому заявлению раба казначею.

К этим способам Уложение прибавляет два новых. 1) Рабам изменника, отъехавшего из Московского государства, может быть дана воля; но для этого необходим особый государев указ и боярский приговор (XX. 33). 2) Принятие православной веры рабами некрещеных иноземцев. Господам давался за них выкуп в размере 15 рублей за человека (XX. 71).

II. Кабальные холопы

В московских памятниках XVI века встречаемся с новым видом холопства. Этому новому виду усвояется имя "кабальных холопов". Сравнительно со старинными холопами кабальные представляют новость. Но для нас и эта новость есть старина, от которой не осталось ни малейших следов в современной жизни.

Кабальные холопы, как и старинные, не созданы княжескими указами. Они возникли в силу житейской практики. Московские государи нашли их уже существующими. Когда они впервые возникли, этого мы не знаем. Но XVI век есть время регулирования способов установления рабства. В этом веке было регулировано и кабальное холопство.

Кабала слово арабское; означает оно договор купли-продажи (сообщил барон В.Р.Розен). У нас слово это сделалось известно чрез посредство татар. В татарских официальных документах оно употребляется в смысле заемной расписки (сообщил профессор В.Д.Смирнов). В наших памятниках слово это также имеет значение заемной расписки. Из договора займа (кабала) и возникло кабальное холопство. Появление в нашей практике заемных расписок-кабал никак не может быть старее конца XIII века.

Проценты в старых договорах займа определялись деньгами и натурой. В качестве процентов натурою являлась весьма обыкновенно служба должника. Он обязывался за рост служить во дворе кредитора. Кабала этого рода носила наименование "служилой кабалы". Это был заем на условиях очень тяжких.

Служилой кабалой достигалось почти полное фактическое закрепление должника верителю. Обязываясь служить за рост, должник отдавал в распоряжение кредитора все свои производительные силы. Эта обязательная работа могла быть прекращена только уплатой капитала; но где взять капитал, если проценты платились личной работой? Для уплаты капитала было одно средство - новый заем. Но он едва ли мог быть заключен на лучших условиях. Новый же заем на тех же условиях есть только перемена господина.

Юридически такая зависимость легко уничтожается. Для этого надо только уплатить долг. Но фактически она ведет к полной утрате свободы, так как нет средств к уплате долга.

До половины XVI века кредиторы выговаривали иногда в свою пользу оба вида вознаграждения по одному и тому же долгу. Они обязывали должников своих служить им и, кроме того, платить рост деньгами (Цар. Суд. 82). Положение таких должников было еще более тяжкое.

Судебник 1497 г. ничего не говорит о кабальных, но они уже существуют. Первое упоминание о них относится к 1481 г. Меньшой брат Великого князя Ивана Васильевича, Андрей Васильевич, отпустил в этом году на волю "приказных своих людей, полных холопов и кабальных". В 1509 г. то же делает внук великого князя, Дмитрий Иванович, а в 1523 г. волоцкий князь, Федор Борисович.

Кабальные в это время не холопы. Они люди свободные. Только фактически они не свободны. Что же значит отпуск на волю кабальных в трех приведенных случаях? Если кабальные не уплачивали долга кредитору, то, по его смерти, они на том же основании переходили к его наследникам и должны были служить им. Три вышеприведенных князя простили долги своим кабальным должникам и, таким образом, освободили их от дальнейшей службы наследникам за рост. "Дать волю кабальным" неточное выражение, красноречиво, впрочем, свидетельствующее о том, что безвыходное положение кабальных хорошо сознавалось их кредиторами.

Первые определения о кабальных встречаем в Судебнике 1550 г. Он признает то, что практика уже выработала, но регулирует порядок составления служилых кабал и принимает некоторые меры к ограждению интересов фиска.

Судебник дозволяет давать на себя служилые кабалы только вольным людям; вольным людям противополагаются здесь не рабы, а тяглые люди. Занявший деньги по служилой кабале должен жить в доме кредитора и служить ему, а это несовместимо с тяглом. По ростовой же кабале может занимать деньги всякий, и тяглый. Такой должник сохраняет свое прежнее положение, и если он тяглый, продолжает тянуть свое тягло. Исключать рабов не было никакой надобности: что раб не мог поступить на службу другого господина, это было всем хорошо известно. Тяглые крестьяне могли продаваться в полные холопы, но не обязываться служилыми кабалами. Это запрещение стоит в связи с особенностями древнего закладничества, о чем речь будет ниже. Судебник установляет максимум (15 руб.), выше которого не должен идти долг по служилой кабале. Это, конечно, сделано в видах противодействия составлению безденежных кабал на большие суммы с целью обхода правительственных распоряжений о неприеме в закладники тяглых людей. Затем определен порядок писания кабал.

"А которые люди вольные почнут бити челом князем, и бояром, и детем боярскым, и всяким людем, а станут на себя давати кабалы за рост служити, и боле пятинатцати рублев на серебряника кабалы не имати. А старые кабалы, которые иманы на водных людей болши пятинатцати рублев, до сего Уложенья, а за рост в тех денгах у них служити, и тем людем те кабалы приносити бояром, и бояром к тем кабалам печати свои прикладывати, а дьяком подписывати..." (78).

Наконец, Судебник принимает меры и против соединения двоякого вознаграждения за кредит, службой и ростом, и тем ограждает заемщиков от алчности кредиторов.

"А хто займет сколко денег в рост, и тем людем у них не служити ни у кого, жити им о себе, а на денги им рост давати. А хто даст денег в заем в рост да того человека станет держати у собя, и збежит от него тот человек покрадши, и что снесет, то у него пропало, а по кабале денег лишен" (82).

Судебник проводит этой статьей впервые определенную границу между служилыми кабалами и ростовыми.

Занявший деньги по ростовой кабале платит проценты деньгами и не стоит ни в какой личной зависимости от своего кредитора. Занявший деньги по служилой кабале живет во дворе верителя* и обязан служить ему до погашения долга. Но и по Судебнику кабальный слуга еще не холоп, а свободный человек, временно обязанный служить. За ним остается право уплатою долга прекратить свое зависимое положение.

______________________

* Это видно из текста служилых кабал, по которым кабальный обязывается служить во дворе верителя (АЮ. № 252). В этом же смысле составлена и приведенная в тексте ст. 82 Суд. Вместо того, чтобы сказать: а кто, дав деньги в рост, потребует еще службы, она говорит: "а кто даст денег в рост да того человека станет держать у себя", т.е. у себя во дворе для услуги. Такому взгляду на обязанность должника жить во дворе кредитора соответствует и упоминание о краже должника, о чем и упоминать не было бы повода, если бы не предполагалось, что обязанный службою живет во дворе и на хлебах кредитора.

______________________

В 1559 г. определен возраст, по достижении которого можно было давать на себя служилую кабалу. Для этого требовалось иметь исполнившиеся 15 лет (АИ. I. № 154. XII). Это правило перешло и в Уложение (XX. 20).

Следующий по времени указ о кабальных людях был издан 1 июня 1586 г. Он не дошел до нас. Некоторое указание на его содержание находим в указе 25 апреля 1597 г. Сколько можно судить по этому позднейшему указу, в 1586 г. были установлены новые правила для писания служилых кабал. В Москве они должны писаться с доклада приказу Холопьего суда, а по городам с ведома (т.е. тоже с доклада) приказных людей; кроме того, все кабалы должны были записываться в кабальные книги. С 1586 г. возник, таким образом, новый вид служилых кабал, которые стали называться "докладными", потому что писались с доклада Холопью суду. Есть основание думать, что тогда же произведено было и важное изменение в юридическом положении "докладных" кабальных людей: они были объявлены крепкими своим кредиторам до их (кредиторов) смерти и лишены, таким образом, права прекращать свое зависимое состояние уплатой долга, на что кабальные по старым кабалам имели еще право.

Переходя к оценке нововведений указа 1586 г. июня 1-го числа, надо сказать, что они только на первый взгляд представляются содержащими в себе стеснение прав кабальных. Докладной кабальный лишен права освободиться от службы уплатой долга. Но если кабальные до указа 1586 г. уплачивали свой долг, то в очень редких случаях; большинство же их переходило в кабальную зависимость к наследникам кредитора и по свою смерть оставалось в кабале. Указ 1586 г., ограничивая кабальную зависимость временем жизни кредитора, приходит на помощь большинству докладных кабальных.

Тем не менее указ этот делает по закону несвободными должников, которые до того были несвободны только фактически. Только с этого указа кабальные люди становятся холопами, хотя и не в том смысле, в каком употреблялось это слово по отношению к старым холопам. Этим приближением кабальных к старым холопам и объясняется то обстоятельство, что новые служилые кабалы, по которым уплата долга не допускалась, выдавались с доклада.

В 1597 г., когда был издан следующий указ о кабальных, были налицо старые кабалы, написанные до 1586 г., и без доклада, и новые, докладные. Царь и Великий князь Федор Иванович нашел нужным распространить в этом году правила, изданные раньше для докладных кабальных, на всех кабальных, и на тех, которые дали на себя служилые кабалы еще до 1586 г.

Вот относящееся до кабальных место указа 1597 г. апреля 25-го:

а) "А которые люди до государева, царева и Великого князя Федора Ивановича всея Русии уложения, в прошлех годех до лета 7094 (1586) году июня до 1-го числа били челом в службу бояром, и дворяном, и приказным людем, и детем боярским и всяким служилым людем, и гостем, и всяким торговым людем и кабалы служилыя на себя давали, а в книги тогда в приказе Холопья суда те служилыя кабалы не писаны;

б) и которые люди с государя царя и Великого князя Федора Ивановича вся Русии уложения лета 7094 июня с 1-го числа били челом в службу бояром (и т.д.)... и кабалы служилыя на себя давали на Москве с докладу Холопья суда (значит, в Уложении 1586 г. установлен уже доклад, на что мы выше и указали) и во всех городех с ведома приказных людей, и в записных в московских в кабальных книгах и в городех те служилыя кабалы записаны до нынешняго государева новаго уложенья 105 (1597) году февраля по 1-е число;

с) и которые люди впредь, с лета 7105 (1597) февраля 1-го числа, били челом в службу и впредь учнуть бити челом в службу бояром (и т.д.)... с докладу Холопья суда и во всех городех с ведома приказных людей, и в московских в записных в кабальных книгах и в городех у приказных людей те служилыя кабалы будут записаны;

д) итем всем людем, и женам и детям, которыя жены и дети в тех служилых кабалах писаны в службу государем своим, по тем служилым кабалам, по старым и по новым, быти в холопстве, как и по докладным, а от государей своих им не отходити, и денег по тем служилым кабалам у тех холопей не имати, и челобитья их в том не слушатипо старым кабалам, а выдавать их тем государем, по тем кабалам, в службу до смерти" (АИ. I. № 221. II)

Итак, на кабальных людей по старым кабалам, писанным до 1586 г., и по новым, писанным с 1597 г. февраля с 1-го числа, распространены те правила, которые были установлены в 1586 г. для кабальных докладных. С 1597 г. все кабальные, и новые и старые, обращаются во временных холопов и лишаются права прекращать свое зависимое состояние уплатою долга, но зато в момент смерти кредитора все они получают свободу, не платя по кабале.

Вот образчик служилой кабалы.

"Се яз, Осип Юрьев сын Васильева, с своими детми, с сыном Леонтьем да с Васильем да с Юрьем да с дочерью, с Полагеею, заняли есмя у Васильева человека Васильевича Ржевскаго, у Григорья у Шаблыкина, государя его серебро воем рублев денег, московских ходячих, октября ото втораго числа до по тогож дни на год. А за рост нам у государя его, у Василья у Васильевича, служите во дворе по вся дни. А полягут денги по сроце, и нам у государя его, у Василья Васильевича, за рост служите по тому ж, по вся дни во дворе.

А кой нас заемщик в лицех, на том денги и служба. А на то послуси, Безсон, Иванов сын, Козин. А кабалу писал Гришка, Федоров сын, Алабышев, лета 7105".

На обороте сделана помета о докладе и о записке в книгу:

"105 октября во 2-й день перед диаком, перед Пятым Кокошкиным, заемщики сказали: денги взяли и такову служилую кабалу на себя дали. - Ив книги записана. Диак Пятой Кокошкин" (АЮ. № 252; несколько служилых кабал напечатано в А. до ю.б. № 127).

При докладе присутствовал тот же послух, Безсон, который и на обороте руку приложил.

Из приведенной подписи на обороте видно, что доклад о кабальных происходил в той же форме вопросов и ответов, как и доклад о полных холопах*. Форма доклада одна и та же, но существо устанавливаемых на докладе отношений совершенно различное: в первом случае получается кабальное холопство, во втором - полное. Но то и другое одинаково называется докладным от формы доклада.

______________________

* К служилым кабалам в конце XVI века также была применена и известная уже нам записка актов в книги. Вот образчик такой записки.
"И в приказе Холопья суда в кашинской записной кабальной книге прошлого 164 году июня в 17 день написано: Стал перед губным старостою, перед Федором Сосновским, заемщик, Полуехт, Ермолаев сын, Дорофеева, ростом высоковат, лицом плосколик, на бороду немного сколковат, нос на левую сторону маленько кривоват (и т.д. приметы). А сказался, бывал стариной послужник Ивана, Парфеньева сына, Суворова Меншева, и как де Ивана не стало, и после себя жене своей, Дарье, приказал отпустить на волю и своей кабалы отпускную положил за рукою отца его духовнаго, села Белеутова Акиманского попа, Кондратья Евсегнева. А ныне сказал, бил челом в службу сыну его, Андреяну, Иванову сыну, Суворову Меншево, и дал на себя и на жену свою, Василису, Иванову дочь, служилую кабалу в шти рублях июня от седмаго на десять числа да по июнь же по седмое на десять число на год; а за рост им на те денги у государя своего, у Андреяна Ивановича, служить во дворе по вся дни и всякое дело делать. А полягут денги по сроце, и им у государя своего, у Андреяна, служить во дворе по тому ж по вся дни. А послуси в кабале Трофим, Иванов сын, Вешняков. А кабалу писал Фомка, Баженов сын, Вшивков. Лета 7164. Пошлины шесть алтын взяты" (А. до ю.б. № 9). Другие подобные записи см. под № 131.

______________________

У нас было только два вида рабства: полное и кабальное. Но в памятниках холопы называются терминами, выражающими не только существо рабства, но и способы его установления. Великий князь Иван Иванович в своем завещании отпускает на волю своих людей: полных, купленых, грамотных. Полные, купленые, грамотные - это все одно и то же. Но полные - термин, обозначающий существо рабства, это полный холоп, обельный, а не добровольный; купленый и грамотный - обозначают способ приобретения полного же холопа, и опять эти слова значат одно и то же, ибо покупают по полной грамоте. Это плеоназм. С установления доклада для кабальных докладным стали называть и полного, и кабального. Такая свободная терминология приводит иногда наших исследователей к недоразумениям*.

______________________

* Некоторые соединяют эти два вида докладных в один и свойства кабальных докладных приписывают холопам полным, продавшим себя по докладной. Такое соединение встречается у профессора Ключевского в статье "Происхождение крепостного права в России" (Рус. мысль. 1885. Август. С.20). Автором едва ли обращено внимание на то, что о "докладных" говорит первый Судебник, ничего не знающий не только о кабальных холопах, но и о кабальных людях, и говорит в статье, в которой речь идет о полном холопстве; доклад же служилых кабал не может быть старее указа 1536 г. У некоторых писателей речь идет о "задворных холопах", как особом виде холопства. Таких не было.

______________________

Установленное указами 1586 и 1597 гг. кабальное холопство существенно отличается от выше рассмотренного обельного или полного.

Кабальное холопство есть временное, оно прекращается смертью кредитора-господина. Отсюда, господин не может распоряжаться своим кабальным холопом, не может продавать его, дарить, завещать и пр.

Это само собой разумеется; но в некоторых указах встречаем и прямые постановления в этом смысле. В вышеприведенном указе 1597 г. читаем:

"А женам после мужей своих и детям после отцов своих до тех кабальных записных людей и до их детей, которыя дети в кабалах будут писаны и которыя дети в том кабальном холопстве родятся, дела нет и денег по тем отцовским кабалам на тех кабальных холопех женам и детем не указывали".

То же выражено и в Уложении (Гл. XX. Ст. 9, 52, 61, 63).

Итак, кабальный холоп остается в зависимости от своего кредитора до его смерти. Он не может прекратить эту зависимость уплатой долга. В момент смерти кредитора он делается свободен, и наследники умершего не могут искать с него по служилой кабале. А сам кредитор мог искать с него займа? Мог. Относительно этого вопроса в XVII веке сохранял свою силу приказ казначеям царя и Великого князя Ивана Васильевича, данный 15 октября 1560 г.:

"Кто на ком ищет по кабалам заемных денег, или (по записям) за рост служити, да сносов; и которые заемщики учнут в исцовых искех по кабалам и в сносех винитися, или которых заимщиков в исковых искех судом обвинят, и доправити на них будет исцовых исков не мочно, и поруки и переводу на них в исцовых искех не будет; и тех ответчиков велел Государь истцом выдавати в искех до искупа" (АИ. I. №154. XVI).

Этот указ буквально перешел в Уложение (XX. 39). Но едва ли он мог иметь какое-либо практическое значение, так как предъявление служилой кабалы ко взысканию превращало службу с неопределенным сроком (по смерть господина) в срочную, по расчету года службы за 5 руб. долга.

Кабальное холопство установляется добровольной выдачей на себя служилой кабалы. Уложение запрещает брать служилые кабалы на собственных крестьян (XX. 113).

В 1597 г. к этому способу присоединился новый - добровольное холопство, т.е. добровольная служба кому-либо, без выдачи на себя кабалы. Если такие добровольные холопы служили не менее полугода, на них приказано выдавать служилые кабалы и против их воли (из неволи). В 1607 г. этот указ был отменен, но вскоре затем опять восстановлен (АИ. II. № 85). Уложение сократило срок добровольного холопства почти наполовину. Оно предписывает давать служилые кабалы из неволи на тех людей, которые у кого жили более трех месяцев (XX. 16, 17).

Кабальное холопство сообщается по мужу жене и обратно, и по отцу детям, родившимся в кабале (Улож. XX. 83, 85, 86). Если дети, родившиеся в кабале, не дадут на себя добровольно служилых кабал, кабалы выдаются на них тоже из неволи (Улож. XX. 30).

Кабальное холопство может быть прекращено при жизни господина выдачей кабальному отпускной грамоты (Улож. XX. 9). Смерть господина прекращает несвободное состояние кабального без всякой отпускной (Улож. XX. 12, 15, 52).

В первые годы возникновения кабального холопства рядом с ним не только продолжает существовать старинное обельное, но и возникает вновь для желающих. В 1597 г. можно было давать на себя не только служилые кабалы, но грамоты полные и докладные (АИ. I. № 221. С. 419 и ел.).

По Уложению же можно вновь сделаться только кабальным холопом, а не полным.

"А будет к кому придут какие люди и учнут бити челом в холопство, а скажутся, что они вольные люди, и тем людем (по распросе)... велети на них давать служилы я кабалы..." (XX. 7).

То же самое, если придут бить челом в холопство вольноотпущенные рабы (XX. 8).

Таким образом, с половины XVII века (а может быть, и ранее) у нас более не возникает вновь полных холопов, а только кабальные. Полное холопство поддерживается одним рождением от старых холопов. Это движение Уложения к свободе не могло, впрочем, иметь сколько-нибудь заметных практических последствий, так как в это самое время все свободное сельское население, сидевшее на владельческих землях, утрачивало свою волю и переходило в состояние людей несвободных.

Уложение предписывает на челобитья в холопство выдавать служилые кабалы. Но челобитье в холопство ничего, конечно, не говорит о займе. Поэтому и выдаваемая на такое челобитье служилая кабала тоже не может говорить о займе. Этим и объясняется появление в нашей практике служилых кабал без займа*. Отсюда видно, насколько кабальное холопство XVII века удалилось от своего первообраза - кабального займа. Даже в самом акте установления кабальной зависимости не осталось ничего общего с заемной кабалой**.

______________________

* Вот образчик такой служилой кабалы без займа: "Се аз, Афонасей Васильев, бил челом в холопство князю Борису Андреевичу Козловскому, и служилую кабалу на себя даю волею своею, и служить мне, Афонасью, у государя своего, князя Бориса Андреевича, во дворе по его живот. А на то послух, Иван Пушкарев. А служилую кабалу писал Ивановские площеди подьячей, Сенка Козмин, лета 7192 году декабря в 17 день".
Далее прописаны приметы Афанасия; а на обороте записан доклад кабалы:
"192 декабря в 17 день в приказе Холопья суда перед столником, князем Васильем Федоровичем Засекиным, с товарыщи Афонка сказал: в холопство бил челом и кабалу на себя такову дал, и пошлины по указу взяты и в книгу записана. Дьяк Гервасей Столетов. Справил Панфилко Ларионов" (А. до ю.б. № 127. XII - XIV, XVI - XVIII).
Но и после Уложения служилые кабалы писались и по старине, в форме займа. (Там же. X, XI, XIX).
** Это изменение есть только необходимое следствие вышеприведенных указов 1586 и 1597 гг. С издания этих указов писание служилых кабал в прежней форме перестало соответствовать действительному положению кабального холопа. Поэтому еще в самом начале XVII века разные люди стали приносить в Холопий приказ для выписки "записи на вольных людей", которыми эти вольные люди обязывались служить у них до их живота. Наша практика не замедлила, следовательно, выработать новую форму установления кабального холопства, которая совершенно соответствовала существу дела. Но царь и Великий князь Василий Иванович нашел, что эта форма не предусмотрена Судебником, а потому и не дозволил принимать такие записи к записке (АИ. II. № 85; III. 1608).

______________________

_______________________

Через 5 лет, по выходе в свет первого издания этой книги, г-н Павлов-Сильванский напечатал в "Журн. М-ва нар. просвещения" (1895. №1) статью под заглавием "Люди кабальные и докладные". В этой статье почтенный автор оказал мне большое внимание: он несколько раз приводит мои мнения, то соглашаясь с ними, то возражая на них. Я глубоко благодарен ему; но не могу ограничиться одной благодарностью. Считаю долгом предложить несколько поправок к этому новому опыту обработки вопроса о кабальных людях.

Автор совершенно правильно говорит, что указ 1597 г. произвел существенную перемену в положении кабальных (11). Но положение кабальных до этого года он характеризует следующим образом: "Кроме права владения и пользования кабальным человеком, господин до 1597 г. имел и право распоряжения им. Это положение можно вывести и a priori из положения о кабальных, как неоплатных должниках, как сделал профессор Сергеевич, но можно доказать с документами в руках". За этим автор приводит несколько известий о том, что кабальные переходят к наследникам и в приданое.

Автор соглашается здесь со мной, и он думает, что я из тяжелого положения кабальных должников вывожу правило о праве кредитора распоряжаться ими, т.е. отчуждать их. Такого правила я не вывожу и такой вывод нахожу совершенно неправильным. Кабальный должник - свободный человек, как же может кредитор распоряжаться им? Свободного нельзя ни продавать, ни дарить, ни завещать и т.д. Но я прочел в документах, что кабальных должников отпускают на волю в духовных грамотах и поставил вопрос, что это значит? Кабальные свободны, а им дают вольную! На с. 155 я объясняю этот странный факт. Это неточное выражение; наш древний юридический язык полон неточностей. Да ведь и в наше время не все говорят точно, даже ученые. Право распоряжения неисправными должниками кредитору не принадлежало. У него был к нему иск, и суд приговаривал такого должника отработать долг. Вот и все.

Почтенный автор нашел в документах известия об отказе кабальных должников по духовной и о даче их в приданое. Вот те документы, на основании которых он приписывает кредитору право распоряжения должником. Правильно это? Не думаем. В духовной князя Н.А.Ростовского, на которую он ссылается, действительно говорится: "Пожаловал есми жену свою, княгиню Овдотью, своими людьми кабальными... и тем людем жити у княгини после княжого живота пять лет, а отживут пять лет, и княгиня их отпустит на свободу, по княжой души, безденежно" (АЮ. 420. 1548). Это опять неточное выражение и ничего более. Настоящий смысл сего распоряжения следующий. Князь передает жене долговые обязательства своих кабальных людей. Но так как они заплатить долга не могут, то они делаются должниками жены и должны ей служить. Князь распоряжается не кабальными людьми, а своим вексельным портфелем. И он распоряжается им, может быть, даже весьма милостиво для своих должников. Они должны служить его жене только 5 лет, а затем делаются свободными, не платя занятых денег. Этого мало, в конце завещания князь говорит: "А что есми дал жене своей кабальных людей, а велел есми им жити у княгини 5 лет, и пойдет княгиня замуж наперед того, и она те люди отпустит безденежно". Кабала "за рост служите" есть дело в высокой степени личное, здесь все основано на доверии. Князь свою жену знает, а потому и передает ей свои права на 5 лет. Но будущего мужа ее он не знает и верить ему основания не имеет, а потому и прощает долги кабальным, как только появится этот неизвестный и, может быть, даже без всякой вины неприятный ему человек. Князь Н.А.Ростовский не умел выражаться точно юридически и ввел в заблуждение почтенного исследователя; но он очень хорошо понимал житейские отношения и имел хорошее сердце, а потому и принял все необходимые меры, чтоб доверившие ему себя люди, после его смерти, не пострадали от излишней требовательности нового кредитора.

На с. 11 читаем: "Проф. Сергеевич, обыкновенно, строго держащийся прямого смысла актов, не отличает докладных холопов от кабальных". В придаточном предложении усматриваю себе похвалу и очень за нее признателен, а главного - не понимаю. Кто читал мою книгу, тот не может не знать, что я весьма различаю кабальных и докладных. Название кабальный - выражает существо института рабства, это один из его видов; докладной не вид рабства, а только способ установления сего института. Докладом может быть установлено и полное, и кабальное рабство. Все это у меня различено и мне непонятно, что хотел сказать автор. Но это неважно; я, может быть, и сам тут виноват, недостаточно ясно выразив свою мысль. Гораздо важнее то, что автор сам говорит о докладных холопах и докладе. Он не хочет согласиться со мною в том, что доклад есть способ установления рабства вообще, сперва полного, а потом и кабального. Он думает, что доклад есть способ установления одного только вида полных рабов, именно тех, которые от других полных отличались не характером зависимости, а по источнику рабства: "продаже на ключ, укреплявшейся в XVI веке особой докладной грамотой" (24).

Был, значит, особый вид полных рабов, которые продавались на ключ и о которых писалась докладная грамота; а не все полные рабы продавались по этой форме. Что же это за особый вид? Ответ на этот вопрос находим на с. 24 - 25, где напечатано извлечение из статьи 76 царского Судебника, а затем такое заключение: "А так как холопы назывались обыкновенно по источнику рабства, и так как, при продаже на ключ, раньше обыкновенно был доклад наместнику, а теперь начали писать докладные, то сельские ключники-рабы и получили специальное название докладных людей".

"Докладные люди (рабы)", значит, сельские ключники. Это маленькое видоизменение мнения, давно высказанного профессором Ключевским. Не входя в новую полемику по этому вопросу, на наш взгляд, давно и достаточно разъясненному (автор говорит, что и сам г-н Ключевский, кажется, отказался от своего первоначального взгляда), я обращу внимание г-на Павлова-Сильванского только на следующее: 1) на ключ покупаются целые деревни, а не отдельные только лица; 2) в известной ему докладной 1553 г. на ключ куплены Никон Новиков да сын его, Федька. Сыну может быть и 20 лет, и 12, и 3 года, и 1, и меньше. Не было запрещено продаваться и с малолетними. Этот малолетний Федька будет докладной, но не ключник, я думаю. А при покупке целой деревни кто ключник?

Еще одно соображение о докладных и кабальных. Автор и соглашается со мной, что для кабальных тоже был установлен доклад, и не соглашается. На с. 30 читаем: "Действительно, указами 1586 - 1597 гг. и для служилых кабал установлен был доклад, но этот доклад назывался иначе - запиской кабалы в книги "приказа Холопьяго суда". И в конце:

"В докладных людях, таким образом, нельзя видеть ни людей, продавшихся в полницу, ни записных кабальных, а только продавшихся на ключ, а по ключу и в холопы".

Итак, доклад был установлен и для кабальных, но их по акту укрепления нельзя называть докладными. Почему же? Ведь и сам автор признает, что холопы назывались по источнику рабства, т.е. по способу установления. А потому, отвечает он, что доклад иначе назывался запиской. Это опять маленькое недоразумение! С половины XVI века, а может быть и раньше, у нас уже практиковалась записка в книги всяких актов укрепления на холопов: крепостей полных, докладных и иных. Итак, доклад - это одно дело, а записка в книги - другое. А потому записка соединяется со всяким актом установления холопства, а не с одной только докладной на кабального. Указ об этой записке у нас приведен выше, на с. 137; в только что разобранном нами указе 1597 г. говорится и о докладе служилых кабал, и о записке их в книги. Ввиду этого, думаю, почтенный автор найдет возможным просто согласиться с моим мнением.

III. Заключение

В заключение нечто из Уложения 1649 г. Мы и выше не раз приводили статьи Уложения, но главным образом такие, из которых видно, что в Уложении жива еще древность. Теперь укажем на статьи, в которых эта древность прямо отрицается Уложением.

Эти отрицающие древность статьи важны для нас не по новости своей, а потому, что, отрицая древность, они тем самым подтверждают сделанные нами о ней выводы.

Уложение запрещает холопам: 1) покупать и держать за собою в закладе вотчины (XVII. 41), 2) покупать по городам тяглые дворы, лавки, погреба, амбары и соляные варницы (XIX. 15).

Все это до Уложения запрещено не было, и рабы все это делали, они покупали и держали за собой и вотчины, и городские недвижимости. Только Уложение запрещает им владеть недвижимостями. Если они впредь купят отчину, лавку и пр., недвижимости эти отбираются у них на государя безденежно. За приобретение же городских недвижимостей Уложение угрожает холопам еще великой опалой и торговой казнью.

Но что рабы владеют движимостями и совершают сделки на свое имя, это признает и Уложение и оставляет по-прежнему в силе:

"А будет кто торговые и посадские люди тяглые свои дворы или лавки, и анбары, и погребы, и варницы напишут чьим нибудь людям... в долгу в закладе до сроку, и те свои тяглые дворы......просрочат, и тем людем, кому тяглые дворы......будут просрочены, после сроку продати государевым тяглым же людем; а самим им в тех тяглых дворех не жити..." (XIX. 16).

По этой статье рабы и после Уложения могут совершать сделки, давать взаймы, принимать залоги и т.д., как они делали раньше.

Но допускаемое Уложением движимое имущество рабов также остается не огражденным от притязаний их господ, как было и в старину. Уложение прямо узаконяет то, что прежде только подразумевалось.

По Уложению, за господ, если они сами не в состоянии уплатить падающих на них взысканий казенных и частных, отвечают их люди и крестьяне. Имущество рабов, следовательно, идет на уплату долгов их владельцев (X. 122, 262).

Уложение запрещает вольноотпущенным по духовным искать не выданного им движимого имущества с наследников их умершего господина:

"А которые холопы, после умерших своих бояр, будут отпущены на волю и с воли учнут приставливати умерших своих бояр к женам и к детем в животах, в грабежах, для того, что они отпущены без животов, и тем холопем в том суда не давати" (XX. 65).

Наследники умершего рабовладельца могут, следовательно, отпуская на свободу холопов умершего, удержать их имущество. У рабов нет против них иска.

Уложение проводит более резкую границу между свободой и неволей, чем та, которую выработала наша древняя практика.

Мы выше указали уже на то, что составители его забыли указ Шуйского от 1607 г. След другого благоприятного рабам указа от 1603 г. встречается в Уложении, но в такой форме, которая парализует все его значение. Вольные грамоты холопам, отпущенным со двора для прокормления, выдаются в том только случае, если господа сами признают справедливость челобитья своих рабов. Но стоит господам заявить, что они лгут, и холопы присуждаются оставаться под их властью по-прежнему. В Уложении, в главе XX ст. 41 и 42, читаем:

"А которые всяких чинов люди в голодное или в иное в какое время, не хотя холопей своих кормити, сошлют их с двора, а отпускных им не дадут и крепостей не выдадут, а велят им кормитися собою, проча их впредь себе... и в том на них от тех их холопей челобитье будет, и по тому холопью челобитью из приказу Холопья суда судьям посылати по тех их бояр, которые их с двора сошлют, и тех их бояр распрашивати, прямо ли они их с дворов от себя сослали.

А не распрашивая про таких холопей тех людей, на кого те холопи учнут бити челом, воли им не давати.

А будет про тех холопей бояре их, на которых учнут бити челом, скажут, что на них те холопи бьют челом ложно, а они их со двора от себя не ссылали, и тех холопей отсылати тем их бояром".

Уложение, несомненно, возвышает господскую власть.

По Уложению рабы за некоторые преступления наказываются строже, чем свободные люди. За первое уже корчемство они подвергаются торговой казни, а свободные люди только за второе (XXV. I. 6).

В древности беглый раб отыскивался, как и всякая другая пропавшая вещь; виновный в его укрывательстве платил хозяину убытки; но бегство раба не составляло преступления, за которое его можно было бы приговорить к публичному наказанию. В XVII веке бегство раба есть уже преступление. Уложение предписывает беглого холопа, бившего челом в холопство иному господину, бить перед Холопьим приказом кнутом на козле нещадно (XX. 22).

Распространение несвободного состояния и на свободных прежде крестьян значительно понизило к половине XVII века цену кабального холопства. По Судебнику максимум займа по служилой кабале был назначен в 15 руб. Уложение понижает его до 3-х и предписывает писать кабалы не ниже и не выше этой суммы (XX. 19).

IV. Рабство у других народов

Рабство можно считать общераспространенным явлением в истории человечества. Все исторические народы прошли через эту ступень государственного развития.

Что привело людей к рабству?

На этот вопрос имеем разные ответы. Аристотель думал, что сама природа предназначала одних людей к подчинению, других к господству. В психике человека, говорит он, разум господствует над чувствами. Но есть люди, которые от природы лишены этой господствующей силы. Они способны только к физической работе, а не к политической жизни. Поэтому они должны играть роль орудия в руках более одаренных. Это прирожденные рабы. Таковыми Аристотель считал всех варваров. С ним, однако, не все соглашались. Софисты, наоборот, думали, что рабство противно природе. Они выводили его из насилия сильных над слабыми. Римляне видели в рабстве последствие войны. Победитель может убить побежденного, а если не желает убивать, он может заставить его работать на себя. Это и будет раб.

Эти объяснения на первый взгляд представляются очень несходными; в действительности же они весьма близки одно к другому. Рабство, как и все человеческие учреждения, конечно, надо выводить из природы человека, из его свойств, а свойства эти очень различны. Одни люди одарены энергией, находчивостью, предприимчивостью. Заботы их устремлены на создание собственного благополучия, и они умеют этого достигнуть. Им удается обратить в свою пользу и землю, и животных, и людей. Другие - не имеют этих способностей и, кроме того, беззаботны: живут изо дня в день, не думая о будущем, сегодня сыты, завтра голодны. Первые - подчиняют себе все окружающее, и природу и людей, проявлением своей силы, духовной и телесной; тут и война, и все другие виды насилия. Люди слабые подчиняются им не из одного только преклонения перед силой, но нередко и из сознания своей беспомощности. В этом последнем случае они сами обращаются к помощи сильных и добровольно признают их господство. Не может быть, конечно, никакой речи о предназначении каких-либо народов к рабству. Рабами бывали не одни варвары, но и греки. Так возникло сперва обычное, а потом и законное рабство. Только новая философия, признав абсолютное значение человеческой личности, отвергла в принципе рабство. За ней последовало и законодательство, не допускающее продажи человека человеку. Но ведь те особенности человеческой природы, которые вызвали рабство, и теперь налицо? Да, и рабство тоже теперь налицо и навсегда останется налицо, так как нет еще указаний на то, что природа человека существенно меняется. Формы рабства многоразличны: есть и телесное, есть и духовное. Только оно теперь не освящается законом.

В разных государствах рабство принимало разные оттенки. Приведу несколько примеров.

Начну с самого древнего законодательства, какое мы только имеем. Я разумею законы вавилонского царя Хаммурапи, изданные около 4000 лет тому назад. Этот памятник не так давно открыт М.Морганом (М. de Morgan), членом французской экспедиции раскопок в Сузе, и издан, переведен и объяснен В. Шейлем (V.Scheil), членом той же экспедиции.

Хаммурапи - могущественный государь большого государства, сложившегося из очень разнообразных элементов и имевшего уже свою многовековую историю. Богатство письменных памятников, открываемых в различных городах этого исчезнувшего царства, великолепие его построек и украшавших их монументов вызывают удивление знатоков дела. Статьи закона были начертаны на большом камне (вышиной в 2,25 м), на лицевой стороне которого изображен сидящий на троне бог солнца, а перед ним в молитвенной позе царь Хаммурапи. К сожалению, часть текста была потом выскоблена для новой надписи, как думают; но эта надпись не была сделана. Таким образом, к нам не дошло 35 статей из 282. Это очень затрудняет толкование памятника. В недошедших статьях могло быть что-нибудь дополняющее и существенно видоизменяющее содержание сохранившихся статей. Поэтому в выводах необходима особая осторожность.

Законы Хаммурапи признают рабство. Господин есть собственник раба. Это прямо не высказано, но, как и по Русской правде, это видно из того, что у него право отыскивать бежавшего раба (16, 17, 20). Согласно этому рабы имеют цену, которая и присуждается господину в случае убийства раба (116, 252). Эта цена равняется трети мины серебра. Иногда виновный присуждается к выдаче своего раба потерпевшему убыток. Это, например, должен сделать архитектор, выстроивший дом, который развалился и убил раба (231). Эта статья свидетельствует о таком же, по крайней мере, развитии строительного искусства 4000 лет тому назад, которое наблюдается в настоящее время и у нас в Петербурге.

Рабы, составляя собственность, продаются и покупаются (278 - 282).

Это все, как и у нас. Встречаются статьи, воспроизводящие даже мелкие подробности правил Русской правды.

И Русская правда, и законы Хаммурапи одинаково предусматривают случай, когда кто-нибудь дал пристанище беглому рабу и накормил его; но последствия разные. По Русской правде (III. 144), он платил за это цену раба, 5 гривен, а по законам Хаммурапи (16), - подлежал смерти. Оба памятника говорят и о случае, когда кто-либо задерживал чужого раба и уведомлял об этом господина; он получал награду: по Русской правде - гривну (III. 145), у Хаммурапи - два сикля серебра (17), и еще случай, Русская правда (III. 148), Хаммурапи (20).

Но вавилонские законы представляют и крупные особенности, не имеющие ничего общего с нашей древностью.

В Вавилоне было два вида рабов: вечные и временные. Отец семейства, обремененный долгами, мог "продать или отдать в рабство свою жену, сына и дочь", но это будет временное рабство; оно может продолжаться только три года; по истечении трех лет покупщик обязан дать им свободу (117).

Этот вид рабства есть очень далекая разновидность наших кабальных.

Суть сделки в Вавилоне совсем другая. У нас кабальное холопство погашает только проценты займа, а не самый заем, в Вавилоне - самый заем, т.е. капитал.

Само по себе разделение рабов на временных и вечных не возбуждает сомнений. Было же оно у нас, могло быть и в Вавилоне за 4000 лет тому назад.

Наш кабальный, получив по смерти господина свободу, мог опять поступить в кабалу. То же и в Вавилоне. Жена, сын и дочь, отработав один долг, могли быть вновь отданы в рабство для уплаты нового долга и т.д. Но они не могли быть продаваемы кредиторам; так и у нас.

Приведенная статья говорит о продаже зависимых членов семьи: жены и детей. Отсюда возникает вопрос, а независимый от главы семьи человек может себя продать? Прямой статьи, отвечающей на этот вопрос, нет. Но имеем целый ряд статей, говорящих о покупке и продаже рабов (278 - 282). Все они говорят о покупке и продаже существующих уже рабов, а не о продаже свободных людей в рабство, о чем говорят наши памятники, за исключением Уложения, которое допускает только поступление свободных людей в кабальное холопство, а не в полное. Так как ст. 278 - 282 суть последние, которыми памятник оканчивается, то нет повода думать, что и в статьях выскобленных говорится о покупке рабов. Выскоблены статьи от 65 до 100, там речь шла о других предметах, а не о том, что помещено в конце памятника, так как в распределении статей наблюдается своего рода порядок.

Да и по существу дела нет ни малейшего основания допускать, что только зависимые члены семьи не продавались в полное холопство, а независимые продавались. Нельзя подыскать никакого основания для такого различия. Сын не продается в вечное рабство, отчего бы мог продаваться отец?

Статья, можно думать, ограничивает власть отца и только.

Так как в данном случае речь идет о рабстве в связи с задолженностью, которая у всех известных нам народов вела к вечному рабству, то надо думать, что кредитные операции в Вавилонии был организованы как-то иначе, чем в других местах. К сожалению, дошедшие до нас статьи так мало касаются займов, что не дают оснований для каких-либо заключений.

Итак, надо думать, что по законам Хаммурапи уже 4000 лет тому назад свободный человек не продавался в вечное рабство, оно пополнялось только путем рождения. Это очень крупная особенность. То же наблюдаем и у нас, но в половине XVII века. Это не помешало, однако, у нас установлению крепостного права, которое породило новое вечное рабство для людей свободных. А что было в Вавилонии после Хаммурапи? Этого, кажется, никто не знает.

Сообщение рабства от отца детям на Востоке допускалось в более тесных границах, чем на Западе. По Русской правде и германским законодательствам муж-раб делал и жену свою, дочь свободного человека, рабою; дети их тоже были рабы. Иначе решался этот вопрос у Хаммурапи: дочь свободного человека сохраняла свою свободу и в браке с рабом; дети, родившиеся в этом браке, тоже были свободными. "Господин раба, женатого на свободной, не должен предъявлять к дочери свободного человека требования о рабстве" (175). А мать этих детей могла и в браке продолжать жить в доме своего отца; она переселялась в дом мужа только, если того сама хотела(176).

По вопросу о браках несвободных со свободными на Востоке, 4000 лет тому назад, права свободы пользовались большим признанием, чем на Западе каких-нибудь 400 лет тому назад. И в Московском государстве, и в государствах, образовавшихся после разделения Римской империи германской нации, преимущество отдавалось несвободе: в браке лиц свободных с рабами и супруги, и дети были несвободны; это правило имело силу и в более близкое нам время, чем XV век.

Но свободный человек мог если не жениться на собственной рабыне, в чем, конечно, не было надобности, то жить с нею как с женой и прижить детей. Эти факты встречаются в жизни каждого народа, знающего рабство. Возникает вопрос, какова была судьба этих рабынь и их детей по смерти отца, если дети не были усыновлены им при жизни? Законы Хаммурапи дают на это ответ, совершенно согласный с правилами Русской правды. У него написано: "Дети рабыни не участвуют в наследстве с детьми жены, но рабыня и ее дети получают свободу" (171).

Другие переводчики прибавляют: если так распорядится умерший.

В Русской правде читаем: "Если будут у мужа дети от рабыни, то наследства им не брать, а получают свободу с матерью" (III. 128).

Прибавка некоторых переводчиков ничего не меняет в существе дела: правило Русской правды образовалось, конечно, не против воли умирающих, а согласно с нею.

Приведенные примеры сходства доказывают уже давно высказанную мысль: от сходства, даже столь близкого, как последнее, не всегда можно заключать к заимствованию или к племенному родству народов, имеющих похожие институты права. Очень часто сходства объясняются только действием одинаких причин.

К вопросу об обращении в рабство свободных относится еще ст. 31. Она говорит о вавилонских воинах, взятых чужеземцами в плен. Они, конечно, делались рабами победителей. Но такой воин мог быть кем-либо из соплеменников выкуплен и приведен в отечество. Какие последствия? Он не оставался рабом, а непременно подлежал выкупу на свободу. Если бы у него не оказывалось в доме денег (у каждого воина предполагается в отечестве поле, сад и дом, но эти имущества не подлежали продаже для выкупа), он должен быть выкуплен на деньги храма и, наконец, на казенные.

Эта статья специальная, относящаяся к воинам, которые проливали свою кровь за отечество; а потому я и не привожу ее как новое доказательство в пользу непродажи самостоятельных людей в вечное рабство.

Вечные рабы продавались, как всякое другое имущество. Покупщик мог перепродать такого раба, кому хотел. Но и тут было одно исключение. Господин мог продать и ту рабыню, с которой он прижил детей, но имел право ее выкупить, возвратив покупщику полученные с него за рабыню деньги (119).

Временные рабы не могли быть отчуждаемы, но они также, как и вечные, состояли во власти господина. Власть эта была очень велика. Господин был хозяин их труда и мог их наказывать. Он подлежал ответственности за жестокость только в том случае, если раб умирал в его доме от побоев и лишений (116). Близка, и очень, к этому статья нашего Уложения. Она предписывает, чтобы господин своего беглого холопа до смерти не убил, и не изувечил, и голодом не уморил (XX. 92). Это совершенно одно и то же.

Наши рабы, как было указано в своем месте, имели собственность, но это было по допущению господина; законодательство Хаммурапи идет далее, собственность рабов признана самим законом, при некоторых особых условиях. Чтобы выяснить это, я должен остановиться на значении слова мушкену (mouchkinou). Слово это очень затрудняет переводчиков. Оно означает некоторый класс людей, в этом все согласны; но какой именно, это спорно. Рабов могут иметь: царь (дворец), все свободные мужчины и женщины, и еще эти мушкену. Кто же это?

Шейль вовсе не переводит этого слова, а так и пишет mouchkinou (изд. 1904 г.). Другие передают его словами: вольноотпущенный, министериал, бедный человек. Мне кажется, человек, не знающий языка, на котором говорили в Вавилоне, для решения вопроса должен выяснить себе, в каком смысле это слово употребляется в самом памятнике.

Во многих статьях мушкену противополагаются свободным людям (196, 211 и 209, 219 и 218, 222 и 221). Это, следовательно, не свободные люди, а состоящие от кого-то в некоторой зависимости. Но они и не рабы. Для наименования рабов есть другое слово.

Другой их признак состоит в том, что они вообще малоценнее свободных и беднее их. Например, если свободный за некоторую обиду получает 10 сиклей серебра, мушкену получает только 5, если свободный присуждается уплатить 5 сиклей серебра, мушкену платить за то же только три. Итак, это по состоянию люди некрупные.

Ввиду этих двух признаков под мушкену можно разуметь все разновидности, указанные знатоками дела. Прежде всего это вольноотпущенные, ибо освобожденные на волю в некоторых законодательствах сохраняют некоторые черты зависимости. Министериалы в средневековой германской Европе означали мелких придворных слуг королей, в число которых возводились даже рабы. Служба при дворе связывала в некоторых отношениях министериалов; они тоже не были совершенно свободны. Наконец, люди бедные могли вступать в некоторые зависимые отношения к богатым. Итак, под мушкену никак нельзя разуметь одних министериалов; это слово, по всей вероятности, означает все виды зависимых людей.

Приняв, согласно существующим чтениям, такой широкий смысл слова мушкену, я перехожу к вопросу о собственности рабов.

Статьи 175 и 176 говорят о последствиях брака рабов дворца, т.е. царских и рабов мушкену. При только что принятом чтении слова мушкену, в этих статьях речь будет идти о всяких рабах, начиная с царских и кончая последней беднотою. Что же говорят статьи 175 и 176? По этим статьям раб, женившийся на дочери свободного человека, живет в собственном доме и собственным хозяйством и приобретает имущество на себя, а не на господина. По его смерти все приобретенное во время брака им и женою имущество делится на две части (пополам), одну часть берет господин, другая идет ко вдове для детей от брака с умершим.

Итак, пока раб жив, он собственник всего, что приобретал; после его смерти половина денег идет господину, в остальном наследуют его дети.

Об имущественных правах холостых рабов и женатых на рабынях закон не говорит. О том, нужно ли разрешение господина на брак со свободной, также не говорит, несмотря на то, что число статей, относящихся к браку, весьма значительно (их более 20) и как будто бы исчерпывает вопрос. Из этого молчания нельзя делать никаких выводов, и не только потому, что в памятнике недостает 45 статей; но и потому, что и вполне сохранившиеся памятники далеко не всегда исчерпывают действующее в их время право. Народы, вошедшие в состав государства Хаммурапи, имели долгую предшествующую историю; его законы, конечно, не первые и не все в них новое. Многое, конечно, было выработано народными обычаями, и многое из этих обычаев так прочно входило в жизнь и так хорошо было всем известно, что и не было надобности это многое вносить в законы.

Хотя вновь открытый памятник и не дает полной картины вавилонского рабства, но некоторые характерные черты его, неизвестные другим народам, совершенно ясны.

Царство Хаммурапи существовало много столетий и после его смерти. Вавилонская культура, достигнув высокой степени развития еще до него, по мнению знатоков вновь открываемой письменности на глиняных таблицах, оказывала могущественное влияние на Древний мир в течение, может быть, двадцати веков. Вавилон в это время был политическим и религиозным центром Востока. На его языке говорили от Сузы до Средиземного моря и глубины Египта. Жители городов Ханаана, Тира, Сидона, Аскалона переписывались с жителями Египта по-вавилонски на глиняных таблицах. Вавилон в течение многих столетий играл более видную роль, чем Рим в древней истории и Париж в новой.

Хаммурапи упоминается в Библии, он носит там имя Амрафела, царя Сеннаарского. При нем Авраам вышел из Ури халдейского в Палестину. Евреи были в постоянных сношениях с Вавилоном. Ветхозаветные пророки говорят о всепокоряющей силе Навуходоносора. Несомненно, Вавилон имел влияние на европейскую культуру и письменность. Это вопрос большой важности. Для разъяснения его многое уже сделано. В книгах Ветхого Завета немало постановлений о рабах. Сравнение их с законами Хаммурапи представляет особый интерес.

Начну с общего замечания. Библейское законодательство отличается более первобытным характером, чем законодательство Хаммурапи. Оно, например, допускает еще месть, тогда как у Хаммурапи все наказания имеют публичный характер. В вавилонских законах речь идет о владениях, напоминающих наши поместья, об архитекторах, их постройках и ответственности, о врачах, о плате им, о наказаниях за неудачное лечение, о кораблестроительстве и о многом, что свидетельствует о таком развитии потребностей жизни, до которого евреям было еще очень далеко. Это и понятно. В царствование Хаммурапи Авраам пас еще стада.

Библейские законы имеют свои оригинальные черты. Особенность их составляет крайний национализм, черта вовсе неизвестная вавилонским законам. Царство Хаммурапи сложилось путем продолжительной борьбы и было многоплеменное; несмотря на это, он издал для всего населения своей обширной империи одни законы, для своих и чужих одинакие. Иначе у евреев.

Библия знает также два вида рабства - временное и вечное; но это различие обусловливается там различием национальности: с одной стороны - евреи, с другой, все иноплеменники, жившие вместе с ними.

Все не евреи могут быть только вечными рабами. В законах об этом виде рабства так прямо и говорится, что рабы эти составляют собственность своего господина. Эта собственность приобретается у народов, которые живут вокруг евреев и которые поселились среди них: "вечно владейте ими, как рабами", читаем в Библии, "можете передавать их в наследство и сынам вашим, как имение" (Лев. XXV. 44, 46). Суть рабства выражена здесь совершенно ясно и согласно с существом дела. А по законам Хаммурапи и другим об этом надо догадываться.

Еврей делается вечным рабом только в том случае, если скажет: "Люблю господина моего, жену мою и детей моих, не пойду на волю" (Исх. XXI. 5). Выслушав такое заявление, господин в присутствии судей ставит этого раба к косяку двери и прокалывает ему ухо шилом. С этого момента он вечный раб (6).

Для объяснения этой особенности надо указать на причины такого явления. Еврей, временный раб, в течение своего временного рабства мог получить от своего господина жену и прижить с ней детей. Жена, данная господином, его вечная рабыня. Когда приходило время свободы для временного раба, он освобождался один, без жены и детей (4). Чтобы сохранить семью, он отказывается от свободы и делается вечным рабом.

Временным рабом может сделаться каждый еврей путем продажи себя другому, и даже иноплеменнику. Тут надо разуметь и продажу за долги. В библии сказано: "Когда обеднеет у тебя брат твой и продан будет тебе..." (Лев. XXV.39). Бедный продается, конечно, за долги по решению суда, это, как и по нашему древнему праву, и по германскому, и по многим другим. Но для еврея всякая продажа в рабство, добровольная и за долги, ведет только ко временному рабству. "Если продается тебе брат твой, то шесть лет должен быть рабом тебе, а в седьмой год отпусти его от себя на свободу" (Втор. XV. 12). Это должен делать и иноплеменник, купивший еврея (Лев. XXV. 48, 50 сл).

Но евреи, купленные иноплеменниками, имели некоторое преимущество перед теми, которые были куплены евреями же. Они могли быть выкуплены и до юбилейного года. Право выкупа принадлежало их родственникам (Лев. XXV. 48 ел.). Выкупленный должен был уплатить родственникам все, что они внесли за него, по расчету времени до юбилейного года (50).

К рабам евреям законодательство относится гораздо мягче, чем к неевреям. "Вечно владейте ими, как рабами", - говорит Библия о рабах не евреях, и продолжает: "А над братьями нашими, сынами израилевыми, друг над другом, не господствуйте с жестокостью" (46). И в другом месте: "Когда продан будет тебе брат твой, не налагай на него работы рабской, он должен быть у тебя, как наемник" (39, 40).

Отпуская на волю по истечении 6 лет раба еврея, господин должен был одарить его: "Не отпусти его с пустыми руками, но снабди его от стад твоих, от гумна твоего и от точила твоего" (Втор. XV. 13, 14).

Рабы евреи и рабы иноплеменники, таким образом, мало имеют между собою общего. Евреи - это наемники на определенный срок, которые, если только женятся не на рабе господина, отходят на волю, в силу закона, с женой и детьми; иноплеменники - вечные рабы, т.е. закон не предполагает возможности отпуска их на волю! Он так и говорит: вечные рабы! Вот почему тот же закон рекомендует покупать в рабы не евреев, а иноплеменников: "А чтобы раб твой и рабыня твоя были у тебя, то покупайте себе раба или рабыню у народов, которые вокруг вас" (Лев. XXV. 44).

Я не заметил, чтобы предписание "не господствуйте с жестокостью" где-нибудь относилось к рабам не евреям. Их положение в доме господина, надо думать, было хуже положения рабов евреев. Их можно было наказывать с большею суровостью. Господин вечного раба за его убийство отвечал только в том случае, если наказуемый умирал под ударами. Но если избитый переживал день или два, убийца не наказывался - "ибо это его серебро" (Исх. XXI. 20, 21). На основании этого мотива я и отношу приведенные статьи только к вечным рабам; "они серебро своего господина", так как они его собственность; временные рабы не называются собственностью.

Неоплатные должники, как было сказано, продаются в рабство. Это правило относится и к евреям! Националистический еврейский закон, мало склонный к закабалению евреев, не мог отнестись равнодушно к их займам. Он дает им ряд полезных советов. "Если брат твой обеднеет, поддержи его, серебра твоего не отдавай ему в рост и хлеба твоего не отдавай ему для получения прибыли" (Лев. XXV. 35 ел.). "С иноземца взыскивай, а что будет твое у брата твоего, прости". И далее: "Ты будешь давать взаймы; и господствовать будешь над многими народами, а они над тобою не будут господствовать" (Втор. XV. 3, 6). Это совершенно последовательно и направлено к устранению и временного для евреев рабства из задолженности. Можно думать, что еврей раб - в действительности редкое исключение.

В законах Хаммурапи, как было указано, есть особые правила о продаже в рабство зависимых членов семьи: жены, сына и дочери. Установляют особые правила и еврейские законы, но только для продажи дочери. "Если кто продаст дочь свою в рабыни, - читаем в Библии, - то она не может выйти, как выходят рабы" (Исх. XXI. 7). Т.е. шестилетний срок на дочерей евреев не распространяется. В каком же они положении?

Тут опять целый ряд особенностей, неизвестных никакому законодательству, помимо еврейского.

Первый случай. Предполагается, что дочь еврея куплена для того, чтобы покупщику вступить с нею в брак. Но он не берет ее в жены. Что тогда? Тогда желающий из евреев может ее выкупить; но "чужому народу" продать ее нельзя (8). А если покупщика не окажется?

Второй случай. Покупщик обручил ее сыну. В этом случае на нее распространяется право дочерей (X. 9).

Третий случай. Отец взял в жены сыну другую девицу. Обрученная не лишается пищи, одежды и супружеского сожития (10). Что это за положение? Она не жена, а рабыня, с которою живет сын господина?

Перечисление приведенных случаев заканчивается такой статьей: "А если он сих трех вещей не сделает, пусть она отойдет даром, без выкупа" (11). На этом основании надо думать, что она получает свободу: в первом случае, если не найдется на нее покупщика; во втором, если не будет пользоваться правами дочери; в третьем, если с нею не будут обращаться, как указано.

Итак, дочери евреев продаются в рабыни только под условием стать женою покупателя или его сына, или конкубиной последнего. Если это условие не выполнено, они приобретают свободу без выкупа.

Все изложенное совершенно самобытно и не имеет ничего общего с законами Хаммурапи.

В заключение приведу статьи, которые относятся к обоим видам рабов, к вечным и временным; по крайней мере, я не нашел никаких оснований относить их к какому-нибудь одному из этих двух видов.

И те, и другие рабы работают на господина, и он, конечно, может взыскивать с них за дурную работу и наказывать их. Но это право наказывать имеет границу, оно не должно причинять увечий. Если кто повредит глаз или выбьет зуб рабу, потерпевший получает свободу (Исх. XXI. 26, 27).

Вечные рабы составляют собственность господина, но и временные должны ему служить в течение шести лет. Поэтому у еврея господина должно быть право иска бежавших, как это право существует у всех народов, признающих рабство. Я не только не заметил в Библии указаний на такой иск, но совершенно наоборот, там есть постановление, разрешающее укрывательство бежавших. "Не выдавай раба господину его, когда он прибежит к тебе от господина своего. Пусть он у тебя живет на месте, которое он изберет в каком-нибудь из жилищ твоих, где ему понравится. Не притесняй его" (Втор. ХХIII. 15,16).

Все это самобытно и не имеет ничего общего ни с законами Хаммурапи, ни с какими-либо другими, насколько я знаю.

Рабство признается и евреями, но не для евреев.

Итак, просмотренный мною небольшой уголок законов Хаммурапи не имеет ни малейшего отзвука в Библии. Он имеет гораздо более точек соприкосновения с нашими старыми порядками, чем с еврейскими.

В некоторых характерных своих пунктах постановления Хаммурапи совпадают с законами магометанских народов. Свободный человек и там, как в Вавилонском царстве, не может продать себя в вечное рабство. Неоплатные должники поступают в работу к кредитору, но не навсегда, а только на известное время.

Дети, прижитые в браке раба со свободной, свободны.

Рабыня, мать детей, прижитых с господином, получает свободу после его смерти.

Все это по-вавилонски.

Кроме этих сходств, есть и особенность, отсутствующая в законах Хаммурапи, может быть, только по их неполноте. Вольноотпущенный остается под патронатом своего господина. У патрона право, в известных случаях, наследовать своему либертину (D-r L.Kohler. Rechtsvergleichende Studien).

Древнее русское право, сходное кое в чем с законами Хаммурапи, всего более общего имеет с законами древних германцев. У них и у нас первоначальное рабство поставлено совершенно одинаково. И русские, и германцы знают только один вид рабства - полное, у нас обельное.

Свободные люди и у германцев не застрахованы от перехода в рабство. Они делаются рабами по добровольной продаже себя в неволю, по принудительной за долги, и по другим способам, известным и нашему праву. В браках свободных с несвободными перевес и у них имела несвобода, что выражалось и в поговорке: Trittst du mein Huhn, so bist du mein Hahn. Дети от такого брака тоже были несвободны.

Германское право не знало нашего рабства по ключу. Но у него было свое, обнимавшее гораздо больший круг лиц, чем наше по ключу. У них делался рабом всякий свободный, который в течение года со днем жил на господской земле, т.е. дышал господским воздухом.

По существу германские рабы в древнейшее время "состояли в положении домашних животных", как выражается Зибель. Господин мог требовать от них всякой работы и имел по отношению к ним право жизни и смерти. Кой-какие отголоски этого порядка вещей, говорит тот же историк, слышатся и позднее.

Рабы у германцев, как и у нас, различались по той роли, какую играли в доме своих господ, высшими были мини-стериалы, за убийство которых взыскивалось и большее вознаграждение. В крупных хозяйствах различали четыре министериальных должности: для заведования погребом, казной, конюшней и столом. Это наши тиуны, они тоже были разных ведомств; Русская правда различает тиунов: огнищных, они ведали дом, - конюших, они ведали конюшню, - сельских, они ведали сельское хозяйство. За них взыскивался тоже больший штраф, чем за простых рабов.

Высшую роль играли на Западе министериалы короля. Они назначались исполнять должность графа, т.е. судьи. То же было и у нас. Но у нас роль судей играли не только княжеские тиуны, но и боярские.

Заурядные, а при надобности и всякие другие рабы входили в состав войска. То же и у нас.

Немецкие историки указывают на значительное возрастание числа несвободных благодаря многочисленным войнам в период распространения господства салических франков. При Каролингах число их еще более увеличилось путем массовой продажи себя в рабство неоплатных должников и другими добровольными способами закабаления себя в неволю людьми, находившимися в тяжелых экономических условиях. В нашей истории такого факта не наблюдается. Число рабов не достигало у нас большого развития. Оно редко превышало количество необходимых домовых слуг. Сельские рабы, обыкновенно, были в руках свободных крестьян, которые арендовали господские земли.

Это крупное различие сказалось и на последующей судьбе германского рабства. Западные рабы далеко превышали потребности домового хозяйства. Их приходилось поэтому сажать на землю. Появились, таким образом, servi casati, рабы-хуторяне. Господа отводили им участки земли, которые они должны были обрабатывать за определенную плату. Эти хуторяне назначались из лучших рабов; в помощь им, в качестве работников, давались рабы низших разрядов, которые должны были им подчиняться. Мало-помалу возникло правило, что земля не продается без сидящих на ней хуторян и хуторяне не продаются без земли. У хуторян возникло как бы право постоянного пользования землей. Германские историки подводят это явление под римское понятие peculium'a. Благодаря этому servi casati со второй половины VIII века стали причисляться к недвижимостям; остальные рабы по-прежнему считались движимым имуществом*.

______________________

* Siege! Heinrich. Deutsche Rechsgeschichte; Brunner Heinrich. Deutsche Rechsgeschichte.

______________________

Наши рабы такого момента не пережили. Нечто подобное можно, однако, наблюдать и у нас в истории крепостного права, но в самом его начале и в течение очень непродолжительного времени. Но уже в конце второй половины XVII века наших крепостных крестьян от полных рабов и отличить было трудно. История несвободы у нас и на Западе шла совершенно разными путями.

Там рабы становятся сперва зависимыми крестьянами, а потом, очень, впрочем, нескоро и в разных местах в разное время, - свободными; а у нас свободные крестьяне становятся зависимыми, а потом, и очень скоро, полными рабами.

На Западе часть свободного сельского населения развилась из рабов; у нас большинство этого свободного сельского населения обратилось в рабов.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Свободное население

Древняя Русь не знала сословий. Они народились только в московскую эпоху; во времена предшествовавшие можно наблюдать лишь слабые их зародыши. До образования единого Московского государства все население русских княжений, с точки зрения права, представляло единообразную массу, разные слои которой отличались один от другого достоинством, а не правами и обязанностями. Сословных различий, привязывающих известные классы общества к известным занятиям, еще не было: от князя до последнего свободного всякий мог быть воином, чиновником, иметь поземельную собственность, заниматься торговлей, промыслами и т.д. Каждый имел право на все, но одному удавалось больше, чем другому, а потому он и выделялся как человек "лучший"; кто оставался позади всех, тот характеризовался эпитетом "меньшаго" человека. Таким образом возникла целая лестница качественных различий одного и того же рода свободных людей. Ступени этой лестницы не были замкнуты: по мере улучшения фактической обстановки человек сам собою поднимался на следующую ступень и наоборот. Но возвышение "меньших" не было делом легким. Экономические условия большинства "меньших людей" были так тяжелы, что маленькому человеку нелегко удавалось подняться в средний или высший слой; а многие из этого большинства, чрез посредствующую ступень наймитов, спускались в разряд рабов.

Наши древние памятники обозначают одним словом все свободное население со всеми его подразделениями. Таких всеобъемлющих слов у нас два: людие и мужи.

В самом широком смысле первое слово употреблено в договоре Игоря с греками. Во введении к договору читаем:

"Мы от рода русскаго, сли и гостье (следует перечисление послов), послании от Игоря, Великого князя рускаго, и от всякоя княжья, и от всех людий Руския земли".

Здесь людьми названо все население Русской земли за единственным исключением лиц княжеского рода.

В столь же широком смысле употребляет это слово и Русская правда. Она обозначает просто людьми все население судного округа.

"Аще оубьють огнищанина в обидоу, то платити зань 80 гривен оубийци, а людем не надобе..." (П. 1).

"Будеть ли стал на разбои без всякоя свады, то за разбойника люди не платять..." (П. 7).

Этот всеобъемлющий термин служит составителям Русской правды и для обозначения свидетеля вообще, к какому бы классу населения он ни принадлежал:

"...Оже ли оубьют (татя), а люди боудоуть видели связан, то платити в нем" (II. 19; III. 51).

С таким же словоупотреблением встречаемся и в летописях.

Начальный летописец, описывая под 968 г. обложение Киева печенегами, так выражается о киевлянах:

"Изнемогаху же людие гладом и водою".

В 1154 г. умер киевский князь, Вячеслав. Соправитель его, Ростислав, находился в это время вне города; он шел с войском против черниговских князей.

"Мужи же бороняхуть ему пойти Чернигову, рекучи ему: се Бог поял строя твоего Вячеслава, а ты ся еси еще с людми Киеве не утвердил; а поеди лепле в Киев, с людми утвердися" (Ипат.).

Черниговцы, обратившиеся в 1138 г. к князю Всеволоду с требованием о заключении мира, названы просто "людие черниговцы" (Лавр.). Подобно этому и вся совокупность жителей других волостей, Суздальской, Владимирской, Псковской, Новгородской и пр., разумеется под словом "людие"*.

______________________

* Ипат. 1154, 1178, 1183; Сузд. 1164; Новогор. I. 1259, 1273.

______________________

Из этого первоначального безразличия свободных людей прежде всего начинают выделяться люди, поступавшие на службу князя. Под именем "дружины", или "княжих мужей", они начинают противополагаться "людям" вообще. Благодаря этому в одних и тех же памятниках встречаемся и с широким, и с более тесным употреблением слова людие. Образчик последнего дает статья пространной Русской правды:

"Аже кто оубиеть княжа мужа в разбои..., то виревную платити в чьей же верви голова лежить, то 80 гривен: пакиль людин, то 40 гривен" (III. 5).

Княжие мужи противополагаются здесь простолюдинам, неслужилым людям.

Ко времени, когда сложилась редакция списков пространной Русской правды, это различие служилых и неслужилых людей настолько резко обозначилось, что повлияло на установление высшего штрафа за убийство первых. Княжие мужи начинают, таким образом, усваивать некоторые черты привилегированного положения по отношению к людям вообще.

В московское время все население распалось на отдельные чины с особыми правами и обязанностями, и каждый чин получил свое особое наименование. Несмотря на это, термин "людие" продолжает употребляться для обозначения всего населения.

"Лета 7090 (1582) марта в 12 день Государь Царь и Великий Князь Иоанн Васильевич всея Русии приговорил со всеми бояры: ябедников, кромолников и составщиков по прежним уложениям не щадити; холопей боярских и иных чинов людей, которые будут в суде за себя или за своего государя или за кого иного стояти..." (АИ. I. № 154. XX).

Уложение запрещает патриарху, митрополитам, епископам, боярам, окольничим, думным, ближним и всяких чинов людям держать закладников и говорит:

"Да и тем людем (т.е. патриарху, митрополитам и т.д.), которые их (тяглых людей) учнут впредь за себя приимати в закладчики, по тому же быти от государя в великой опале..." (XIX. 13).

Столь же широкое значение, как слово "людие", имело в древности и слово "муж", сохранившееся и по наши дни для обозначения всего крестьянского населения в уменьшенной форме "мужик". С эпитетом "свободный" оно обозначает, по Русской правде, все свободное население со включением даже княжих мужей:

"А се аже холоп оударить свободна мужа..., то платити зань господину 12 гривен..." (I. 22; III. 87).

Свободному мужу противополагаются по этой статье только рабы. Суздальская летопись называет всех жителей Торжка "мужами" (1178). Подобно этому договорная грамота между Полоцком и Ригой начинается так:

"Мы, мужи полочане..." (АЭ. I. № 16).

Эти же слова, употреблявшиеся для обозначения всего населения в его совокупности, служили и для обозначения разных его слоев. Для этой цели к ним присоединялось указание на большую или меньшую степень достоинства, присущую тому или другому человеку. Для обозначения людей высшего слоя служили прилагательные: лучший, вячший, больший, старший, нарочитый; низшего: мелкий, меньший, простой, черный*.

______________________

* Для прим. см.: Лавр. 1093, 1230; Ипат. 1146, 1161, 1178, 1185; Воскр. 987; 1186; Нов. I. 1135, 1228, 1230.

______________________

Весьма характерное в этом отношении место находим в I Новгородской летописи. В 1259 г., когда татары приехали в Новгород с требованием дани, чернь не хотела исполнить волю татарскую.

"И раздвоишася людие, - говорит летописец, - больший веляху меньшим ятися по число, а они не хотяху".

Итак, из "людей", населения Новгорода вообще, выделились два слоя: большие люди и меньшие, или чернь, иначе черные люди.

Отличительный признак меньших людей составляет их меньшая сравнительно с лучшими людьми экономическая обеспеченность. Они или вовсе ничего не имеют, кроме носильного платья, и в таком случае поступают в чужие дворы в качестве наймитов; или имеют свой хозяйственный сельский инвентарь и в таком случае ведут свое самостоятельное хозяйство, поселяясь на никем не занятых землях или на землях владельческих.

Отдельные разряды меньших людей носят разные наименования, смотря по местностям и времени.

В древнейших памятниках встречаем: смердов, закупов, изгоев; в Псковской судной грамоте: изорников, огородников, кочетников; в московских грамотах: сирот, серебреников, крестьян. Последнее слово претерпело изменение, подобное тому, которое произошло со словом "муж". Из общего наименования всех крещеных людей древности оно приурочивается в московскую эпоху специально для обозначения мелкого сельского населения.

Выше смердов и крестьян стоят купцы, а еще выше - вольные слуги и бояре.

Перехожу к рассмотрению отдельных слоев свободного населения. Я буду отправляться от тех наименований, которые встречаются в источниках.

I. Смерды

Наша древняя терминология не отличается большой определительностью; одно и то же слово нередко употреблялось у нас в разных смыслах. Это случилось и со словом смерд. Оно употребляется то в очень тесном, то в весьма широком смысле.

В тесном смысле оно означает пахаря, сельского работника.

"И рече Володимер (Мономах): дивно ми, дружино, оже лошадей жалуете, ею же орет, а сего не промыслите, оже то начнет орати смерд, и приехав половчин ударит и стрелою... А лошадь его поиметь. А в село его ехав иметь жену его и дети его и все его имение" (Лавр. 1103).

В широком оно употребляется для обозначения всего населения, за исключением одних князей. В таком смысле оно употреблено в Русской правде:

"А за княжь конь 3 гривне; аза смердей 2 гривны" (II. 9).

Статья установляет штраф за кражу коня, но упоминает только коней, принадлежащих князю да смерду, умалчивая обо всех других. Это молчание может быть объяснено только тем, что под смердами, в противоположность князю, разумеется все население.

Такое толкование подтверждается и текстом позднейших списков Правды, в которых слово "смерд" заменено словом "иной", т.е. всякий другой человек, кроме князя.

"...А будет был (украден) княжь конь, то платити зань 3 гривны; а за инех по 2 гривны" (III. 55).

В таком же широком смысле употребил это слово Олег, черниговский князь. В 1096 г. Святополк Киевский и Владимир Переяславльский послали к Олегу такое предложение:

"Пойди Кыеву, да поряд положим о Русьстей земли пред епископы и пред игумены и пред мужи отец наших и пред людми градскими, да быхом оборонили Русьскую землю от поганых. Олег же всприим смысл буй и словеса величава, рече сице: несть мене лепо судити епископу, ли игуменом, ли смердом" (Лавр.).

Здесь князь называет смердами не только киевских горожан, но и служилых людей прежних князей. Все смерды, за исключением князей, епископов и игуменов.

Не берем на себя решение вопроса о том, какой из этих смыслов был первоначальный. Самые древние наши памятники знают уже и тот и другой. Позволяем себе лишь догадку. Слово муж, первоначально имевшее общее значение, с течением времени, в уменьшительной форме стало обозначать один известный класс населения. То же случилось со словом христианин, которое специализовалось в крестьянина. Подобно этому и слово смерд первоначально могло употребляться в широком смысле, а позднее, с выделением из общей массы населения отдельных классов, стало приурочиваться к одному сельскому населению, занимавшемуся возделыванием земли.

Тесное значение слова смерд живет еще в наших памятниках конца XV века.

Псковские летописи под 1485 г. упоминают о столкновении между Великим князем Московским, Иваном Васильевичем, и псковичами. Известие летописи отличается некоторой излишней краткостью. Но из него можно вывести, что столкновение возникло из-за смердов. Землевладельцы захотели установить барщину и ввести законом определенные "урочные" работы смердов. Смерды этому воспротивились. Отсюда и возникло столкновение. Псковичи одного смерда казнили, а трех заключили в тюрьму, имущество их опечатали (Псков. I. 266; И. 43 и след.). Великий князь принял сторону смердов, он "всполелся" на псковичей и велел смердов отпустить. Это требование произвело раздвоение в самом Пскове:

"И оттоле начат быти брань и мятежь велик межю посадникы, и бояры, и житьими людми: понеже сии вси всхотеша правити слово князя великого, смердов отпустити...; а чернии люди, мол один, всего того не восхотеша, рекуще: мы о всем том прави и не погубит нас о том князь великий...".

Из приведенного места видно, что смерды не суть низший слой городского населения. Это последнее, под именем черных людей, принимает участие в обсуждении вопроса о смердах и высказывается в пользу наказания виновных.

На этот раз столкновение разрешилось согласно воле великого князя. В Москву было отправлено посольство с повинной.

Но в чем же была вина смердов? На это проливает некоторый свет известие летописца под следующим 1486 г.

"И потом, по мале времени, прилучися некоему попу у норовских смердов чести грамоти, и найде тую грамоту, како смердом из веков вечных князю дань даяти и Пскову и всякий работы урочный по той грамоте им знати. А о той грамоте смердьи всей земли смятенье бысть, что они, потаивше грамоти, не потягнуша на свои работы, а псковичем не сведущем о них, како от начала бысть, а они обольстиша князю великому и о том все по криву сказаша. И таковую грамоту смерд исторже у попа из рук и скры. Псковичи же посадиша того смерда на крепости. И оттоле начаша, из пригородов приездя и изо всех волостей, обиднии люди бити челом посадником псковским и всему Пскову.... Посадники же и весь Псков сбраша многыя обиды, их же невозможно исчесть за множество, и написавше грамоты многы обидный и отрядиша послы: посадника Микиту Ларионо-вича, и посадника Андрея Ивановича, и боярина Андрея Семеновича Рублева, и иных бояр, и с пригородов по два человека, обиднии люди. И ехавше, биша челом великому князю, и поведаша о смерде, что грамоту потаил, "и имеем его и теперь на крепости, и како нам, государь, укажеши о том?" И князь великий, ярым оком взрев, рече: давно ли аз вам о смердах вины отдах? а ныне на то же наступаете?"

Приведенное место разъясняет, кого в Пскове звали смердами и в чем заключалась их вина. Смерды не городское, а сельское население: они живут по Нарве реке и во всех псковских волостях. Это уездные, волостные люди. Помимо дани князю и Пскову, они обязаны урочными работами. Работы эти были определены исстари. В описываемое время, однако, смерды не исправляли этих работ. Отсюда столкновение, возникшее еще в 1485 г., а может быть, и раньше. Осенью 1485 г. псковичи подчинились во всем воле великого князя. Но вскоре затем "некий поп" сделал открытие, нашел грамоту, на которой написаны были обязанности смердов. Едва потухшее пламя внутренней усобицы снова разгорелось. В Псков стали съезжаться со всех концов Псковской волости "обидные люди", т.е. люди, которые потерпели вследствие отказа смердов исполнять урочные работы, и было решено новое посольство к великому князю. "Обидные люди" это, конечно, землевладельцы, на землях которых сидели смерды.

Приведенное известие составляет краткий след целой аграрной революции, происшедшей в Пскове в конце XV века. Сторону сельского населения принял Великий князь Московский. Не помогла псковичам и грамота, найденная "некиим попом", в которой было написано то, чего псковичи будто бы не знали: "а псковичем не сведущем о них, како от начала бысть". Эти последние слова нельзя, конечно, понимать буквально. Псковичи не могли не знать исконных порядков. Найденная попом грамота едва ли могла открыть им что-нибудь новое. Псковичам нужен был повод, чтобы вновь возбудить дело о повинностях смердов, прекращенное подчинением их воле великого князя. Находка "некиим попом" грамоты, которая легко могла быть искусственно подстроена, прекрасно удовлетворяла этой потребности.

Как возникла в Пскове аграрная революция конца XV века, это, по краткости летописного известия, остается не совсем ясным.

Перехожу к вопросу о юридическом положении смердов.

Смерды составляют свободное население. Это совершенно ясно из Русской правды. Перечислив цены разного вида домашнего скота, которые должны уплачиваться похитителем скота в тех случаях, когда похищенное животное не могло быть возвращено натурою, Правда говорит:

"То ти оуроци смердом, оже платять князю продажю" (III. 56).

Смерд наказывается продажею, а это признак свободного человека, так как рабов князь продажею не казнит.

Так как смерды суть свободные люди, то отсюда, само собой, следует, что они пользуются и всеми правами свободных людей. Не останавливаясь на перечислении этих прав, приведем только те из них, о которых прямо упоминается в древних памятниках.

Смерда, как свободного человека, никто не может наказывать без приказа подлежащей власти:

"Или смерд оумоучать*, а без княжа слова, за обиду 3 гривны" (II. 14; III. 103).

______________________

* Мука - наказание, казнь.

______________________

У смердов может быть и собственность. Русская правда говорит о коне смерда, летописи - о его пашне. Дружина Святополка потому возражала против войны с половцами весною 1103 г., что боялась "погубить смердов и ролью их" (Лавр.). Под пашней смердов можно разуметь как собственную пашню смердов, так и ту, которую они имели на арендуемых у землевладельцев землях. Дружина жалеет только о пашне смердов и ничего не говорит о пашне бояр. В этом можно видеть указание на то, что и в это отдаленное время у нас преобладало арендное хозяйство перед собственной запашкой богатых землевладельцев. О порядке древнего сельского хозяйства будем говорить в III т. "Древностей".

Как свободные лица, смерды несут повинности в пользу государства и с этой целью образуют своеобразные податные единицы. В Новгороде эти податные единицы носят наименование погостов. В новгородских договорах с князьями читаем:

"Кто купец, пойдет в свое сто, а кто смерд, тот потягнет в свой погост".

Смерды платят князю дань:

"Приде Михаил в Новгород по Велице дни, Фомины недели исходяче..., и целова крест на всей воли новгородстеи и на всех грамотах ярославлих и вда свободу смердом на 5 лет даний не платити" (1229. Карамзин. III. Прим. 327).

Они носят оружие и входят в состав войска:

"И нача Ярослав вой делити: старостам своим по 10 гривен, смердом по гривне, а ноугородцем по 10 гривен, и отпусти я вся домов" (Воскр. 1019).

Здесь смерды различены от новгородцев. Надо думать, что и в Новгороде, как и во Пскове, смерды означали сельских, а не городских жителей, названных новгородцами.

При описании ночного нападения Даниила Романовича на Бельз читаем:

"Боярин боярина брал в плен, смерд смерда, град града" (Ипат. 1221).

Смерды составляют низший слой свободного населения, они живут трудами рук своих и, по общему правилу, занимаются земледелием. Это сравнительно приниженное положение их в обществе отразилось и в древнейшем праве в разной цифре вознаграждения, полагаемого за муку, причиненную смерду и человеку высшего положения, каковы были тиуны, мечники, огнищане и др. За муку смерда взыскивалось 3 гривны, за муку человека высшего состояния - 12 (Ак.31 - 32; Тр. 71 - 72).

Что касается штрафа за убийство смерда, то на этот вопрос можно ответить только предположительно.

Первая статья древнейшей Русской правды, перечисляя разные разряды лиц, за убийство которых взыскивалось 40 гривен, не упоминает о смердах. Она говорит, однако, об изгоях, смерть которых оплачивалась 40 гривнами. Изгои же, как увидим ниже, занимали в древнем обществе положение еще более низкое, чем смерды. Это дает основание заключить, что и убийство смердов оплачивалось теми же 40 гривнами.

Такому заключению, по-видимому, противоречат те статьи Правды, в которых определяется вознаграждение за убытки. Убытки собственнику могут быть причинены кражей коня, вола и всякой движимости, а также убийством его рабов. За убийство раба полагается разное вознаграждение, смотря по его пригодности. Староста, кормилица, дядьки оплачиваются 12 гривнами, простой раб - 5.

В относящихся к этому вопросу статьях краткого списка Правды читаем:

"А в сельском старосте княжи и в ратайнем 12 гривне (II. 6).

А в рядовници княже 5 гривен, а в смердьи в холопе 5 гривен (И. 7).

Аще роба кормилица, любо кормиличиц - 12 (И. 8).

А за княжь конь, иже с пятном, 3 гривне; а за смердей 2 гривне" и т.д. (П. 9).

В Ак. сп. конец ст. 7 читается иначе: А в смерде и в хопе 5 гривен. Тут смерд уравнен с холопом. Какому же чтению надо отдать преимущество?

Из предшествующего мы уже знаем, что по московским памятникам XVI века честь лучших боярских холопов оценивалась в пять раз больше чести свободных крестьян. Поэтому не может представлять ничего удивительного, что по памятникам XI века за смерть княжеского холопа взыскивали не менее того, что полагалось за смерть смерда.

При всем том чтение "А в смерде и в хопе 5 гривен" возбуждает недоумение. В ст. 6 - 8 по моему изданию речь идет только о несвободных людях. Список Академический рядом с несвободными ставит смерда, человека свободного. Почему бы это? Из ст. 7 и 9 видно, что здесь вознаграждение приводится сравнительно: с одной стороны указано, что получает князь за своих рабов и коней, а с другой, что получает смерд. Писец Академического списка этого не заметил и вместо "а в смердьи холопе" написал: " а в смерде и в хопе". Поэтому надо отдать преимущество списку Археографической комиссии перед Академическим, которым пользовался Калачов в своем издании Правды по четырем спискам.

Принятое мною чтение находит подтверждание и в пространном Троицком списке, где эта статья читается так:

"А за смердии холоп 5 гривен, а за робу 6 гривен" (III. 16).

Суд принадлежит князю, он определяет и штрафы за убытки. Очень натурально, что составителя Правды интересовал вопрос, одною ли мерою мерил князь свои убытки и чужие. Вот почему княжего коня и холопа противополагает он смердьему.

Смерды составляют низший слой свободного населения, но это различие только фактическое; при искусстве и удаче они могут подняться в самые высшие его слои. Летописец говорит, что галицкие бояре князя "Даниила князем собе называху, а сами всю землю держаху". Он перечисляет этих бояр, державших землю. Среди них находим: Судича, попова внука, и Лазаря Домажирича и Ивора Молибожича от племени смердья (Ипат. 1240).

Еще Рейцом был высказан весьма близкий к Правде взгляд на смердов. Он называет их "простолюдинами", но не входит в разбор памятников (36).

Позднейшие исследователи не оценили по достоинству этого верного намека и очень затемнили понятие смерда.

Первый шаг в этом направлении сделан покойным профессором Московского университета, В.Н. Лешковым, в его сочинении "Русский народ и государство". Он утверждает, что смерды были люди князя, что они принадлежали только ему, подобно тому, как холопы и закупы принадлежали другим владельцам (157).

Это мнение не отличается определенностью. На языке московских памятников выражение "чьи-либо люди" означает чьих-либо рабов. В каком смысле употребил это выражение автор, остается неясным. Уподобляя смердов князя рабам других владельцев, он, кажется, хочет сказать, что смерды суть рабы князя. Но у него же на следующей странице читаем: "В глазах общества пред законом смерды имели почти все права свободных". Если у них почти (?) все права свободных, то они, надо думать, не рабы. Отсюда, в дальнейшем выводе, получается следующий несогласный с источниками результат: князья не имеют рабов, так как смерды, заменяющие для них рабов частных владельцев, не суть рабы.

Это не совсем ясное мнение доказывается ссылкой на противоположение княжего коня коню смерда и на статью, определяющую одинаковое вознаграждение за убийство холопа и смерда, и словами Яна Вышатича, воеводы Святослава. Два первые доказательства мы разобрали уже выше, а на словах Яна остановимся теперь.

Во время голода в Ростовской волости два волхва, пришедшие из Ярославля на Белоозеро, обманули легковерный народ относительно причин голода, последствием чего было убийство ни в чем не виновных людей. В разгар этой замятии прибыл на Белоозеро Ян Вышатич; обман волхвов для него не подлежал сомнению.

"Ян же испытав, чья еста смерда (волхвы), и увидев, яко своего князя, послав к ним, иже около ею суть, рече им: выдайте волхвы та семю, яко смерда еста моего князя" (Лавр. 1071).

Вот эти-то слова Яна "смерды моего князя" и легли в основание неясного положения "смерды суть люди князя". Выражение "смерды моего князя" значит "подданные моего князя". Дело в данном случае шло о преступлении, совершенном волхвами, и о суде над ними. Подсудность шла по земле и воде. Но если волхвы были подданные не Святослава, а другого князя, это могло вести к некоторым осложнениям. Вот почему Яну и надо было выяснить, чьи подданные волхвы.

Этому объяснению совершенно соответствует и ответ волхвов. Они говорят Яну: "Нама стати пред Святославом, а ты не можеши сотворити ничтоже", т.е. мы должны стать на суд самого князя; о возвращении же к князю рабов его или вообще зависимых от него людей здесь и намека нет.

Мнению, высказанному Пешковым, весьма посчастливилось в нашей литературе. К мнению о том, что смерд не низший слой свободных людей, а особый класс, состоящий в некотором ближайшем отношении к князю, примыкает целый ряд наших исследователей.

Профессор Никольский в своем сочинении о началах наследования в древнейшем русском праве дает этой мысли дальнейшее развитие и новую аргументацию. На странице 357 своего труда он говорит, что источники не дают прямого ответа на вопрос о том, кто были смерды. Но это не мешает ему на следующих страницах нарисовать весьма полную картину положения смердов.

Исходя из статьи Правды "о смердьей задници", которую он берет только по одному Карамзинскому списку, а слова "без детей" переводит словами "без сыновей" (356), Никольский заключает, что смерды были люди, обязанные князю и непосредственно от него зависимые.

На следующих страницах он рисует целую картину этой зависимости. Его смерды составляют рабочий безземельный класс. Они поселяются на княжеских землях и, будучи лично свободными, обязаны обрабатывать землю на князя. Они состоят на барщине у князя и работают из-за хлеба. Собственности у них никакой нет, даже движимости им не принадлежат, так как в то отдаленное время, по уверению автора, дом, двор, домашний скот и орудия обработки земли считались принадлежностью земли и составляли собственность князя. Автор совершенно не хочет знать статей Русской правды, которые говорят о коне смерда и определяют за него иное взыскание, чем за коня князя.

Оба автора не обратили должного внимания на приведенный выше рассказ Псковской летописи, которая знает смердов, не стоящих ни в каких отношениях к князю, кроме отношений подданства.

Профессору Цитовичу принадлежит заслуга правильного объяснения начала статьи "о смердьей задници", неверное чтение которой послужило исходным пунктом всей аргументации Никольского. Но и он не мог освободиться от влияния идей профессора Пешкова. Противоположение княжего коня коню смерда и для него составляет несомненное доказательство особой зависимости смерда от князя. Состояние смерда есть поэтому состояние зависимости от князя и личной ему подчиненности; это отношение наймита к хозяину (Исходные моменты в истории русского права наследования. 35 и след.). Но в Русской правде княжий тиун противополагается тиуну боярскому; авторы, мнения которых мы рассматриваем, кажется, не заметили этого противоположения, иначе они должны были бы говорить о такой же зависимости бояр от князя, в какой находились от него смерды. От одинаковой зависимости им бы следовало заключить и к одинаковости социального положения смердов и бояр.

Тесно к Никольскому примыкает профессор Никитский. У него смерд собственности не имеет и живет на княжеской земле (Очерки внутренней истории Пскова. 279).

Профессор Ключевский эти княжеские земли превратил уже в государственные. Он считает смерда государственным крестьянином, жившим на земле княжеской, в смысле государственной (Рус. мысль. 1880. № I. C.63).

Слабый отголосок идей Пешкова можно найти даже у профессора Владимирского-Буданова. "Земли общинные, - говорит он, - считались государственными, и смерды, их населявшие, были смердами князя". За этим, как доказательство, приводятся слова Яна (Обзор истории русского права. I. 13 и новое изд. С. 37).

II. Закупы

Пространные списки Русской правды служат почти единственным источником наших сведений о закупах.

Не дожившее до наших дней и не совсем понятное нам слово "закуп" объяснено в Русской правде совершенно понятным выражением "наймит":

"Продасть ли господин закупа обель, то наймиту свобода во всех кунах, а господину за обиду платити 12 гривен продаже" (III. 80).

Закуп, следовательно, есть наемный человек, наемный работник.

Но почему он называется закупом и что значит это слово?

В старину слово купить означало и наем. А потому, кто хотел сказать, что он не нанял, а приобрел вещь в собственность, тот не ограничивался выражением "я купил", а прибавлял "купил в прок", "в дерн", "в век" и пр. Крестьяне Лужского уезда и теперь нанятые луга называют куплеными, а глагол "покупать, куплять" употребляют в значении найма. Также кубанские казаки говорят: "купил землю на три года", и "навечно землю купить нельзя". Под куплей они тоже разумеют наем, сдачу земли в аренду.

Закуп и закупной человек (именно такое выражение встречаем в Кар. сп.70) обозначает, следовательно, наемного человека в противоположность собственному, обельному холопу*.

______________________

* Неволин (III. 339. пр. 124 и V. 147) утверждает, что слово закуп означает залог или заклад; в доказательство он ссылается на "Доп. к АИ" (II. С. 136). Там читаем: "И та ныне вотчина очищена вся от Василья Шорина и от Якима Патокина и ни у кого не в закупе и в закладе нет"... Здесь слово "закуп" противопоставлено "закладу" и, конечно, должно означать что-либо другое, а не тот же заклад. Памятник, на который ссылается Неволин, составлен во 2-й четверти XVII века. В это время слово "закупен" в московских памятниках употреблялось иногда в значении купца, торгового человека (АЭ. IV. С. 16. 1646).
Г-н Павлов-Сильванский (ЖМНП. 1895. Янв.) полагает, что в жалованной грамоте от 1515 г., напечатанной в "АЭ" (I. № 160), слово закуп, очевидно, употреблено в смысле заклада. Вот это место: "...А пожаловал слугу своего... селом и деревнями в прок... волен он то село и деревни кому дати, и продати, и променити, и в закуп дати, и по душе дата". Никак нельзя сказать, чтобы было совершенно очевидно, что здесь значит "дать в закуп". Почему это выражение не может означать права отдавать внаймы? В одной купчей начала XVI века читаем: "И мне Федору в тех землях жити до своего живота, а тех ми земель не освоити, ни продати, ни менити, ни в закуп дати". Покупщик обязывается жить до своей смерти в купленых землях. Можно думать, что он не мог сдавать их и в аренду, поэтому "ни в закуп дати" может здесь значить не сдавать внаем. Но смысл слов с течением времени меняется. В XVI веке слово закуп могло иметь иное значение, чем в XII. Я утверждаю только, что в РП оно означает наймита.

______________________

Закуп получает от господина за свой труд плату: "Но еже дал ему (закупу) господин плуг и борону, от него же (от господина) купу (вар. копоу, денежная плата, груда, куча, копить, купить, купец) емлеть, то то погубивше платити" (III. 74).

Наемные рабочие и теперь нередко получают заработную плату вперед. В наказе в Екатерининскую законодательную комиссию от иноверцев вотяков Казанского уезда читаем: "А которые люди нанимаются из своей воли в работники на срок, со взятием наперед заработных денег, до сроку не отойти, разве с согласия хозяина". То же делалось и в старину. В этом смысле и надо понимать выписанное выше место из ст.74. Если господин продает наймита в рабство (выдав его обманом за своего холопа), то проданный получает "свободу во всех кунах", т.е. освобождается от обязанности уплатить или отработать взятую вперед плату.

Закупа Русской правды нет основания приравнивать к кабальному холопу. Кабальный холоп служил за проценты с занятого капитала; закуп же служит за наемную плату и погашает свой долг работой, если берет плату вперед.

Статья 143 пространной Правды не упоминает о закупе, но, конечно, говорит о последствиях нарушения договора найма услуг со стороны работника:

"Вда цену (привожу из сп. Мус.-Пуш. вместо: "а в дачь" Тр.) не холоп, ни по хлебе работять, ни по придатце; но оже не доходять года, то ворочати ему милость; отходить ли, то не виноват есть" (III. 143).

Перед приведенной статьей в Правде помещены три статьи, в которых указаны способы установления рабства. В этой; следующей за ними, наоборот, указаны случаи, которые не должны вести к рабству. Эти случаи имеют в виду рабочих, нанимаемых на определенный, годовой, срок и получающих вперед годовую плату. Плата эта дается .или натурой (хлебом и каким-то придатком к денежной наемной плате), или деньгами (вда цену). Кто получил плату (цену) вперед, тот не делается рабом, а должен или отходить свое время, или возвратить милость*.

______________________

* Но и редакция Троицкого списка "а в дачь не холоп" допускает совершенно удовлетворительное объяснение. Слово "дача" и теперь употребляется в великорусском языке в смысле жалованья, содержания, пайка. (Даль). Выражение же Троиц, сп. "а в дачь" имеет вариант: "а в даче" (Калачов. VII), т.е. за паек - не раб.

______________________

Условие, в силу которого выданная цена погашается годовой работой, показывает, что здесь речь идет не о займе, так как не всякий же заем может погашаться годовой работой, а о вперед данной плате наймиту, которая соответствует ценности годовой работы, а потому и погашается ею.

Закуп имеет свою собственность и сам отвечает за убытки, причиненные его действиями нанимателю:

"Аже оу господина ролейный закуп, а погубить войскии (вар. воинский, свойский) конь, не платити ему" (III. 73).

"Но еже дал ему господин плуг и борону, от него же купу (вар. копоу) емлеть, то то погубивше платити" (III. 74).

"Аже ли господин его отслеть на свое орудье, а погибнеть без него, то того ему не платити" (III. 75).

Общий смысл статей совершенно понятен. Они говорят об ответственности закупа за нерадение, причинившее убытки хозяину его. Поэтому, если убыток причинен в отсутствие закупа, происшедшее не по его вине, он не отвечал.

Но первая статья (73) представляет значительные трудности.

Ролейный (рало - соха, ролья - пашня) закуп есть наемный сельский рабочий. Но что значит войский конь?

Допустим, хотя это и трудно, что "войский" значит "воинский" (трудность же такого допущения состоит в малой вероятности, чтобы в XIII веке у нас обособились уже кавалерийские лошади от упряжных); остается непонятным, почему закуп, погубив своим небрежением такого коня, не платил убытков. Объяснение г-на Ланге (он не платил потому, что сельскому работнику не следовало поручать наблюдения за кавалерийской лошадью, 189) представляется слишком искусственным.

Остается второе предположение, по которому вместо "войский" надо читать "свойский", т.е. свой конь, принадлежащий закупу*. Хотя та же статья говорит, что закупы получали даже бороны от нанимателей, но допустим, что между ними могли быть и такие, которые подряжались на сельские работы на своих лошадях. Что будет значить, что закуп не платил, погубив свою лошадь своим небрежением? Что он не платил нанимателю за пагубу своей лошади, это само собой разумеется, потому что лошадь не хозяйская, а его, и об этом нечего было и упоминать в статье, имеющей предметом убытки нанимателя. Но от пагубы лошади, на которой наймит порядился работать, мог возникнуть убыток для нанимателя: утратив или (что то же) тайно продав свою лошадь, наймит не вспахал поля вовремя и тем причинил нанимателю убыток. Освобождался ли он от вознаграждения за такой убыток? Это очень трудно допустить. Таким образом, и при этом втором предположении рассматриваемое правило остается не вполне ясным.

______________________

* Свойский - значит еще домашний, в противоположность дикому, так и теперь в Литве. Но вред, причиненный хозяйскому коню, должен вести к вознаграждению убытка.

______________________

Следующие две статьи говорят об утрате хозяйского скота без вины и по небрежению закупа и не представляют никаких трудностей.

"Аже из хлева выведуть (домашний скот), то закупу того не платити (III. 76).

Но же погубить на поли и в двор не вженеть и не затворить, кде ему господин велить, или орудья своя дея, а того погубить, то то ему платити" (III. 77).

Пять приведенных статей дают весьма полную картину экономического положения закупа. Это бедные люди, которые ни плуга, ни бороны не имеют. Весь рабочий припас получают они от нанимателя, живут в его дворе, пасут его скот и исполняют всякие его поручения ("аже ли господин его отслеть на свое орудье"). Такие наемники, если берутся для пашенных работ, носят наименование ролейных закупов.

Статья 77 упоминает о "деле закупа": если закуп погубит господский скот, делая свое дело ("орудья своя дея"), то платит убытки. Под делом закупа можно понимать все то, к чему он был обязан как работник. Он портил, например, хозяйскую скотину во время господской на ней работы и, конечно, платил убытки, если был виноват в небрежности. Профессор Беляев слишком уже много прибавляет своего к источникам, когда утверждает, на основании выражения "орудья своя дея", что закупы жили своими семьями, работали на себя господским скотом и платили убытки, если повреждали скот на этой своей работе (Крестьяне на Руси. 15). Если принять это толкование, то окажется, что закуп отвечал за повреждение скота на своей только, а не на господской работе, что невозможно.

Как свободный человек закуп заключает договоры и имеет право иска даже против нанимателя:

"Идет ли (закуп) искать кун (занять денег), а явлено ходить (т.е. не убежал тайком, а явно пошел; это выражение опять показывает, что закуп живет во дворе нанимателя), или ко князю или к судиям бежить обиды деля своего господина (здесь употреблено выражение бежит, так как от обид господина, напр., побоев, действительно надо было бежать); то про то не робят его, но дати ему правдоу" (III. 72).

Явный уход со двора господина для займа денег и даже побег для принесения на него жалобы не ведут к рабству: "про то не робять его". Знаменательная статья! Из нее надо заключить, что наниматели пользовались всяким случаем, чтобы обратить наймита в обельного холопа. Потребовалось оказать закупам защиту. Княжеский суд дает им эту защиту.

Предоставив закупу право иска против нанимателя, Правда определяет и размер ответственности этого последнего за некоторые незаконные его действия.

"Аже господин переобидить (вар. приобидить) закоупа, а оувидить купу его (вар. оувередить ценоу) или отарицю, то то ему все воротити, а за обиду платити ему 60 кун (III. 78).

Паки ли прииметь на нем кун, то опять ему воротити куны, что будеть принял, а за обиду платити ему 3 гривны продажи (III. 79).

Продасть ли господин обель, то наймиту свобода во всех кунах, а господину за обиду платити 12 гривен продаже" (III. 80).

Общий смысл статей совершенно понятен. Они перечисляют некоторые недозволенные действия (обиды) нанимателя по отношению к закупу и определяют наказания за их совершение. Но некоторые частности неясны и дают повод толкователям далеко расходиться во мнениях.

В наших толкованиях я буду держаться выясненного уже выше взгляда на положение закупа и с этой точки зрения объяснять неясные выражения испорченных переписчиками мест.

Закуп, как мы знаем, получает наемную плату. Она называется то "купой, копой" (74), то "ценой" (143).

Господин может не доплатить этой купы или цены. Это, надо думать, и разумеет статья, говоря: "оувидить (т.е. увередит) купу его". Совершенно понятен поэтому вариант "оувередить ценоу".

Но закуп, сам отвечающий за причиненные им нанимателю убытки, может, конечно, иметь и некоторое свое имущество. Господин может отобрать у закупа это его имущество. В одном памятнике peculium переведено словом "отарица"*. Увередить "отарицю", думаем, значит отобрать у закупа собственное его имущество.

______________________

* Рус. ист. б-ка. VI. Стб. 208. Прим. 8.

______________________

"Принять на закупе кун" может значить - занять денег и в обеспечение долга отдать закупа кредитору.

Закуп есть тот же смерд, но бедный, не имеющий возможности жить своим хозяйством, а потому и поступающий в качестве наемника в чужой двор. Он не самостоятельный хозяин, а слуга другого человека. Это уже переходное состояние к обельному холопству. Таких свободных слуг в старину звали добровольными холопами.

Этим надо объяснить, что закупы хотя несомненно были свободными людьми, но подлежали некоторому ограничению своих прав.

Так, к свидетельству на суде они допускались только в малых делах:

"А в мале тяже, по нужи, взложити (послушество) на закупа" (III. 90).

Наниматель имел право наказывать их за дурное исполнение своих обязанностей по собственному усмотрению, без суда:

"Аже господин бьеть закупа про дело, то без вины есть (III. 81).

Биеть ли не смысля пьян, а без вины, то якоже в свободней платежь, такоже и в закупе" (III. 82).

Вопрос об отношении работников к нанимателям весьма занимал наших предков эпохи Русской правды. И в то время, как и в наше, наниматели не всегда были довольны работниками, а работники - нанимателями и иногда уходили от них до срока. Древняя практика принимала чрезвычайно решительные меры для ограждения нанимателей от такого произвольного нарушения работниками договора найма. Работник, уходивший до срока, терял свою свободу:

"Аже закуп бежит от господы, то обель" (III. 71).

При этих условиях, конечно, и сложилась известная и нам поговорка "нанялся - продался".

Можно, однако, думать, что эта практика или не была повсеместной, или в XIII веке стала уже выходить из употребления. Приведенная выше (с. 273) ст. 143 допускает досрочный уход годового работника, даже взявшего вперед плату, на условии возвращения забранных денег.

В Правде заметны два течения. Наниматели стараются, насколько можно, стеснить свободу наймита; они домогаются обратить добровольного холопа в обельного за отлучку со двора их для займа денег или для принесения жалобы на обиду господина. Князья же берут наймитов под свою защиту. На их суде, конечно, и возникли вышеприведенные ограждения свободы закупа (с. 276).

Статья 71, определяющая рабство за бегство закупа, и ст. 143, допускающая досрочный уход годового работника, на условии возвращения забранных вперед денег, могут быть, однако, и совершенно соглашены. Статья 71 карает холопством тайное бегство закупа с намерением скрыться от нанимателя; ст. 143 говорит о явном его уходе, причем он обязывается уплатить неотработанные деньги.

Ограждение прав нанимателей имеют в виду и статьи 84, 85 и 86. Если закуп делался должником третьего лица, то он не отвечал лично, ибо это могло повести к нарушению интересов нанимателя, а предоставлялся в полную его власть. Это общее начало выражено в первой строке ст. 84, но в казуистической форме:

"Аже закуп выведет что (если закуп что украдет, ближайшим образом, если он уведет (выведет) (84) домашнюю скотину), то господин в нем".

Т.е. господин может поступить с ним, как заблагорассудит: может, уплатив причиненный убыток, сделать его холопом своим и может продать его обель для возмещения убытка. Следующие статьи повторяют ту же мысль, но в применении к конкретным случаям. Ст. 85 говорит о поимке укравшего что-либо закупа.

"Но оже кде и (закупа что-либо укравшего и бежавшего) налезут (поймают), то преди заплатить господин его конь (за украденного коня) или что будеть ино взял; ему (господину) холоп обельный".

Последняя статья предусматривает случай, когда господин не захочет платить потерпевшему убыток из своего кармана.

"И паки ли господин не хотети начнет платити зань, а продасть и. Отдасть же (из полученной за него цены) переди или за конь, или за вол, или за товар, что будет чюжего взял, а прок ему самому - взяти собе".

Литература вопроса о закупах отличается большим разнообразием мнений. Но и здесь едва ли не ближе всех к истине Рейц. Он считает закупа нанятым работником. Но так как работа по условию была в древности вроде неволи, то он и относит закупов к несвободному населению (§ 54).

Иначе взглянули на вопрос историки-цивилисты, Мейер и Неволин. По их мнению, закупничество не есть договор личного найма, а заем, обеспеченный залогом личности должника; это древнейшая форма залога. Закуп, обеспечивающий своим лицом исправность будущей уплаты, находится в состоянии временного рабства; до уплаты он в работе (Мейер. О праве залога. 225; Неволин. Истор. гражд. зак. V. 147).

Сторонники приведенного мнения недостаточно оценили встречающуюся в Русской правде замену слова "закуп" словом "наймит" и указание этого памятника на плату, получаемую закупом от господина, и на погашение этой платы, если она выдавалась вперед, годовой работой. Долг закупа погашается работой, а не обеспечивается ею до уплаты. Это, конечно, не заем, а плата вперед; поэтому долг этот и назван "милостью".

Вполне примыкает ко взгляду цивилистов и профессор Чичерин (Опыты. 154). Но от его внимания не ускользнуло наименование закупа наймитом. "Действительно, - говорит он, - это был род личного найма, но с присоединением к этому заемного обязательства (купы)".

"Впоследствии, - продолжает автор, - самое это слово (закуп) исчезает, а вместо его является название: закладня, которое, в свою очередь, превращается, наконец, в название кабального холопа". Эта историческая смена понятий закупа кабальным холопом совершенно последовательна с точки зрения автора; но в действительности такой смены не могло произойти по той причине, что закупничество и кабальное холопство - два весьма различных института. Слово "закуп" действительно выходит из употребления, но личный наем остается и доживает до наших дней.

О наймитах говорит Псковская судная грамота, и в выражениях, которые дают возможность несколько сблизить их с наймитами Русской правды. Грамота называет их "дворными", и во времена Русской правды они живут во дворе нанимателя; срок найма также годовой (40). О других вопросах, затрагиваемых Правдой, грамота умалчивает.

Договор личного найма известен и московским памятникам XVII века. О нем говорит Уложение. В его статьях просвечивает древность.

Сословность Московского государства отразилась и на найме личных услуг. Высшие сословия держат слуг по служилым кабалам. Попам же, дьяконам, причетникам, монастырским служкам, тяглым людям и холопам Уложение запрещает держать слуг по кабалам; они держат их по жилым записям (XX. 104, 105, 116). Жилая запись - это и есть договор личного найма. По московским обычаям такие записи пишутся на многие годы. Этот порядок оставляет в силе и Уложение, но только для вольных людей; для тяглых же оно ограничивает сроки найма: тяглые люди могут выдавать на себя житейские или жилые записи только на 5 лет*. По этим записям наймит живет во дворе своего нанимателя (XX. 44). Если он уходит до срока, наниматель имеет право искать бежавшего; а по сыске бежавший хотя и не обращается в рабство, как в эпоху Русской правды, но обязывается дожить свое время (XX. 45). В самую запись вносилось условие о неуходе до срока; но оно, конечно, и само собой разумелось в срочности записи. Наемная плата могла выдаваться тоже вперед, как в старину; но от соглашения сторон зависело определить срок платежа. Для обеспечения нанимателя в запись вносилось условие неустойки, "заряд" (XX. 44). Для обеспечения же неустойки было в обычае поручительство. Случалось, что наниматели, отыскав бежавшего наймита и взяв его к себе снова во двор, предъявляли иск к поручителям, требуя уплаты неустойки. Уложение запрещает такие иски, предоставляя нанимателям довольствоваться возвращением наймита (XX. 45).

______________________

* XX. 116. Уложение говорит о записях тяглых людей одним нетяглым. Это, конечно, описка или опечатка.

______________________

Уложение ничего не говорит о праве нанимателя наказывать работника. Есть, однако, основание думать, что это право в XVII веке так же мало подлежало сомнению, как и в XIII.

Во II томе "Актов", до юр. б. относ, под № 127, XV, напечатан любопытный документ от 1688 г. Государев вольный человек, Федор Щепеткин, взял у посадского человека, Федора Сырейщикова, 25 руб. и женился у него на его крепостной. За это он обязался служить Сырейщикову с женою 10 лет. По прошествии же 10 лет они договорились взять Щепеткину с хозяина своего наделку 4 рубля и жить ему на своей воле.

Это не служилая кабала, а своеобразная жилая запись (форма жилой записи не была установлена). 25 руб., полученные при заключении сделки, не заем, ибо они не возвращаются, а погашаются работой. Это плата за службу, данная вперед. К этому задатку надо прибавить: цену крепостной (около 50 руб., Уложение. XX. 27) и четыре руб. наградных. За эти 70 - 80 руб., большая часть которых взята вперед, Щепеткин должен был служить 10 лет. В записи находим еще условие. Щепеткин предоставляет Сырейщикову "смирять себя по его хозяйскому разсмотрению". Надо полагать, что это право "смирять" было весьма обыкновенным правом нанимателя по отношению к наймиту и стоит в преемственной связи с допускаемым Русской правдой наказанием закупа "за дело".

К приведенным взглядам на закупа профессор Беляев прибавил новую черту. В его сочинении "Крестьяне на Руси" находим иногда удивительную смесь совершенно верных взглядов с мнениями несколько фантастическими. На с. 14 читаем: "По Русской правде закупы ролейные... неясно отличены от закупов неролейных... И, кажется, в самой жизни русского общества в XII веке еще не было строгого различия между сими двумя разрядами".

Это совершенная истина. И тот и другой закуп есть наемный работник, который жил во дворе нанимателя. Можно даже сомневаться, чтобы ролейные закупы и неролейные были строго обособлены по занятиям. Пашенный работник мог, конечно, в свободное от сельских занятий время быть возницей и исполнять разные работы по дому.

Но профессор Беляев приступил к своему труду уже с готовой мыслью. Эта мысль состояла в том, что ролейные закупы то же, что позднее крестьяне, снимавшие владельческие земли; а неролейные то же, что позднее кабальные холопы (14). И вот на с. 17 мы находим у него такой вывод: "Таким образом, мы имеем прямые и официальные свидетельства, что в XII столетии уже были в Руси ролейные закупы, или крестьяне, живущие на чужих землях с обязанностью платить за земли работою. Это факт, не подлежащий сомнению, факт исторический".

Что в XII веке были крестьяне, снимавшие чужие земли, в этом, конечно, нельзя сомневаться. Но мы отрицаем, чтобы такие крестьяне, съемщики земли, и ролейные закупы Русской правды были одно и то же.

Какие же это "прямые и официальные свидетельства", которыми, по мнению автора, доказывается его предположение?

Это - толкование Болтиным слова "отарица", вкладная грамота Варлаама Хутынского Спасскому монастырю и известие Новгородской летописи под 1229 г.

Болтин думает, что "отарица" значит участок земли, который давался землевладельцем закупу во временное владение. Мнение Болтина, конечно, не есть "прямое", а еще менее "официальное свидетельство". Мы напрасно искали ему какого-либо подтверждения. Слова "отарица", "отара" сохранились в народном языке и до наших дней, но не в том смысле, какой нужно Болтину. Отара значит овечье стадо, отарщик - пастух, отарица - получаемая им месячина (Даль). Теперешний говор, следовательно, скорее в пользу принимаемого нами смысла этого слова. Но он не везде одинаков. В Минской губернии слово отарица означает оброк, получаемый господином (Карамзин. П. Примеч. 92). Но это значение совсем не подходит к смыслу статьи (III. 78), а потому Карамзин и под отарицой разумеет плату, получаемую закупом от господина. Грамота же вкладная и место Новгородской летописи под 1229 г. не имеют ни малейшего отношения к закупам. Грамота упоминает о "челяди", т.е. рабах, а летопись говорит о смердах. Остается, таким образом, в полной силе первое утверждение профессора Беляева, что между ролейными и неролейными закупами не было различия.

Несмотря на малую доказательность мнения, что ролейные закупы были не наемные только сельские рабочие, а сами нанимали чужие земли, оно пустило прочные корни в нашей ученой литературе. В примечании 99 к ст. 71 Кар. сп. Правды, отпечатанной в "Хрестоматии" профессора Владимирского-Буданова, о земледельческом закупе говорится как о человеке, нанявшем участок земли. В "Обзоре истории русского права" того же автора ролейное закупничество определено как временное прикрепление (к земле), которое образуется из долгового обязательства смерда землевладельцу (I. 14). Почтенный автор, таким образом, делает попытку слияния обоих разобранных нами мнений*.

______________________

* То же и в новом изд. С. 38.

______________________

Кроме пространных списков Русской правды, слово закуп в других памятниках не встречается. В одной статье Псковской грамоты упомянут "закупен". Это слово наводит некоторых исследователей на мысль, что этот "закупен" есть закуп Русской правды (Хрест. Вл.-Буд., примеч. к ст. 18 Псков, гр.). Это очень сомнительно. Вот место грамоты:

"А кто по волости ходить закупен или скотник, а имет искати такоже соблюдениа или верши, ино господе обыскать правда..." (18).

Кроме созвучия в слове "закупен", эта статья ничем не напоминает закупа Русской правды. Закупен "ходит по волости", т.е. он не живет на определенном месте, в чьем-либо дворе, а переходит с места на место. При таких переходах ему случается отдавать свои вещи на сбережение, а затем искать возвращения их судом. На случай предъявления таких исков статья и дает процессуальные определения.

Профессор Энгельман, в своих толкованиях к Псковской грамоте, уже высказал предположение, что закупен может означать здесь торговца, в каковом смысле слово это и употребляется в московских памятниках XVII века (закупни, торговые люди) (АЭ. IV. № 13). Это объяснение кажется нам наиболее вероятным. Закупен ходит по волости для торговли, а не в качестве предлагающего свой труд для сельских работ; как нанимающийся, он и не мог бы быть назван закупом. Так как предметом торговли может быть скот, то он и назван "скотником"*. Но он может торговать и другими предметами, например, рыбой. Как торгующий рыбой, он может иметь свои рыболовные снасти, которые, натурально, и отдает кому-либо на сбережение, когда нет лова. Поэтому статья говорит о верши.

______________________

* В Псковской губернии и теперь скотопромышленник называется скотником (Даль).

______________________

Со времени выхода в свет толкований профессора Энгельмана слово "верша" принято переводить словами: жито, хлеб. Академический словарь, на который ссылается профессор Энгельман, знает два слова: вершь и верша. Верша означает рыболовную снасть, а вершь - жито, хлеб, но не зерно, а растение, именно молодой всход, побег, верх, вершье (Даль). В этом последнем смысле вершь не может быть отдана на сбережение; на сбережение могла быть отдана только снасть рыболовная. Итак, статья несомненно имеет в виду человека, занимающегося ловлей и торговлей рыбой, у которого есть своя рыболовная снасть, верша, а не работника, отыскивающего место закупа.

III. Крестьяне

Слово - крестьяне, в смысле некоторого определенного класса населения, начинает встречаться в наших памятниках с конца XIV века (АЭ. I. № II. 1391). С того времени и по настоящий день в положении крестьян произошло много коренных изменений; несмотря на это, в дожившем до наших дней наименовании сохранился несомненный след древнейшего значения слова крестьянин.

Какое же это значение? В широком смысле слова крестьянин (христианин) обозначает все население, принявшее христианскую веру; в тесном - он обозначает земледельца, занимающего определенный участок земли и живущего своим домом, своим хозяйством.

С какого именно времени со словом крестьянин стало соединяться такое понятие, этого, за недостатком источников, мы определить не можем; но во всех дошедших до нас памятниках старины слово это употребляется именно в таком смысле.

"Се яз, - читаем в одной порядной, - Андрей, Лутьянов сын, да и с своими детьми, с Семеном да с Микифором, порядилися есмя у Вежицкаго монастыря слуги, у Исака, во крестьяни за Николу Чудотворца Вежицкого монастыря, в деревне Липки, на четверть выти..." (АЮ. 180. 1578).

Быть крестьянином значит занимать на себя определенный участок пахотной земли.

В этом смысле говорят о крестьянах и Судебники. В статьях "о христианском отказе" они предполагают, что крестьянин живет в своем дворе, следовательно, своим хозяйством. Второй же Судебник, дополняя первый, упоминает и о собственной пашне крестьянина (88).

К XVII веку права крестьян существенно изменились, но и в это время они остались сидельцами земли. Такова точка зрения Уложения. Она предписывает беглых крестьян, из дворцовых сел и черных волостей, свозить на старые их жеребьи, по писцовым книгам, с женами и детьми (XI. I). Крестьяне помещиков и вотчинников точно также "в записях написаны на поместных и на вотчинных землях" (XI. 30).

"Быть во крестьянстве" и в XVII веке значит сидеть на земле своим хозяйством.

"Се яз, - читаем в одной поручной, - Яков Никитин сын, хрестьянин Прилуцкаго Богороцкаго ключа, из деревни Стонегова, поручился есми Спасскаго Прилуцкаго монастыря игумену Тихону да келарю, старцу Исайе, и казначею, старцу Трифону, и всей братьи по Богдане, Иванове сыне, в том, что он порядился Спаса Прилуцкаго монастыря в вотчину во хрестьяне в Богородской ключ, в деревню Стонегово, на четверть плуга земли, в Игнатьевской жеребей... и владети ему всеми угодьи, куда ходил плуг, и соха, и коса, и топор"... (АЮ. № 290. П. 1608).

Уложение заботится, чтобы господа не переводили крестьян в свои городовые дворы в дворники. Оно дозволяет это только тем, у кого нет своих людей, и то с ограничением: можно взять только по одному крестьянину во двор (XIX. 14).

Это значение слова "крестьянин" живет в XVIII и XIX веках, в период самого строгого развития крепостного права, живет и после освобождения крепостных.

В термине крестьянин ясно отпечаталась бессословность населения в нашей начальной истории. Рабов, как мы видели, было не так много, чтобы все сельские работы могли быть исправляемы ими; понадобилось содействие свободных сил. И вот для обозначения их не нашлось в русском языке другого слова, как самое общее - христианин. Крестьяне называются в древних памятниках и просто "люди". Таково словоупотребление жалованных монастырям грамот XIV века и позднейших (АЭ. I. №№ 5, 17, 18, 20, 21 и др.). Духовенство называет их и христианами монастырскими, и людьми, и сиротами (АЭ. I. № II). Князья также называют иногда крестьян сиротами (Рум. собр. I. № 34. 1389). Это наименование приличествует им, как меньшим людям. С точки же зрения повинностей, которые они несут в пользу землевладельцев, их называют иногда половниками. Такое словоупотребление встречаем в новгородских и московских памятниках (АЭ. I. № 48. 1450; АЮ. № 110. VI. 1452).

Некоторыми особенностями отличается терминология Псковской судной грамоты. Крестьян называет она изорниками (от орати); наряду с ними она говорит еще об огородниках и кочетниках. Эти изорники, огородники и кочетники могут быть, как увидим ниже, совершенно приравнены к крестьянам московских памятников.

Большинство крестьян сидит или на частновладельческих землях, или на княжеских, которые называются волостными и тяглыми землями. Встречаются крестьяне и на собственных землях; в новгородских писцовых книгах они называются своеземцами, наименование, которым обозначались в Новгороде все частные собственники земли.

Скажем прежде о положении крестьян, сидящих на частновладельческих землях.

Крестьяне занимали владельческие земли на основании договора. Они суть наниматели земли. Действие найма на древнем языке обозначалось выражением "порядитися на деревню, на четверть плуга земли, на пол выти" и т.д. Этот ряд, который вел за собой поселение крестьянина на снятой им земле, предполагает право свободного перехода крестьян с места на место.

Дошедшие до нас памятники, в которых есть указание на свободный переход, принадлежат ко времени сравнительно позднему. Они не старее XIV века. Но нет никакого основания думать, что это новый порядок вещей. Свободный переход крестьян есть исконное явление.

Все дошедшие до нас жалованные грамоты на льготы, как духовным учреждениям, так и частным лицам, единогласно свидетельствуют о том, что крестьяне свободно переходят из княжения в княжение. Такой переход не только предполагается этими грамотами, но и поощряется ими. Крестьян, перезванных из иных княжений, предоставляется селить на владельческих землях с освобождением их от повинностей и податей в пользу князя, от всех или только от некоторых. Эта льгота дается на определенный срок: 10, 15, 20 лет (АЭ. I. №№ 20, 23, 36. 1421 - 1438 и др.) или и совсем бессрочно (АЭ. I. № 4. 1338; № 53. 1453 и др.) Обещанием таких льгот князья привлекают к себе крестьян из чужих владений.

Не совсем понятным представляется молчание большинства договорных княжеских грамот о вольном переходе крестьян, составлявшем общее правило. Мы встретили указание на него в немногих грамотах. В договоре Василия Дмитриевича Московского с тверским князем читаем:

"А меж нас людем и гостем путь чист, без рубежа" (АЭ. I. № 14. 1398).

Так как в этом договоре есть особая статья о свободном переходе бояр и слуг, то приведенное место мы и полагаем возможным отнести к людям вообще, а следовательно, и к крестьянам.

Гораздо яснее начало свободы крестьян выражено в договоре Великого князя Рязанского с его родным братом:

"А... хрестианом меж нас вольным воля" (PC. I. № 127. 1496).

Умалчивая о вольном переходе крестьян, некоторые княжеские договоры содержат статьи, которые дали повод думать, что "во время уделов" существовало запрещение перехода крестьян из одного княжества в другое. Это статьи, запрещающие вывод:

"А вывода не замышлять" или: "а кто учинит вывод, по исправе выдать" (Рум. собр. I. №№ 28, 32, 48, 65).

Статьи договоров излагаются то кратко, то подробно. Для правильного толкования кратких редакций необходимо сличение их с более подробными, а в этих последних читаем:

"А кто имет холопа или должника, а поставит перед волостелем, в том ему вины нет; а выведет из волости и перед волостелем не поставит, в том ему вина" (Рум. собр. I. №№ 76, 88).

Приведенная статья запрещает не переход крестьян, а самовольный вывод должника или бежавшего холопа с нарушением права местного суда. В договорах, следовательно, запрещается самоуправство.

Древнейшую попытку ограничения свободного перехода из княжения в княжение встречаем в Великом Новгороде. В договорах его с князьями, кроме статьи, запрещающей вывод-самоуправство, находим еще и такую:

"А из Бежиц вам, князи (Василию Васильевичу Московскому и сыну его, Ивану) не выводите людей в свою волость, ни из иных волостей Новогородских..., ни вашим княгиням, ни вашим боярам, ни купчины" (АЭ. I. № 57. 1456) и гораздо ранее, в договорах XIII в. (PC. I. № 3).

Это не есть запрещение крестьянам переходить из Новгорода в Москву, а только обязательство, возложенное на московских князей и их служилых людей, самим не перезывать новгородских крестьян. Но можно думать, что новгородцы шли далее и были не прочь и вообще запретить переход своих крестьян в чужие княжения. На эту мысль наводит условие новгородского договора с тверским князем, Михаилом Ярославичем, о выдаче половников:

"А холоп или половник забежит в Тверскую волость, и тех, княже, выдавати" (PC. I. № 10. 1307).

Новгородская республика оказывается, таким образом, смелее и решительнее княжеского правительства. Еще в XIII веке накладывает она руку на свободу крестьянского перехода. Московские князья достигают этой же цели гораздо позднее. Можно, однако, сомневаться, что, при существовании свободы перехода во всех других княжениях, новгородцам действительно удавалось осуществлять на деле свои запрещения. На малое практическое значение этих запрещений указывает и то обстоятельство, что статья о выдаче половников встречается в одном только вышеприведенном договоре с тверским князем Михаилом.

Свобода перехода из княжения в княжение предполагает, как свое необходимое условие, свободу перехода в пределах отдельных княжений. От этой свободы отправляются все жалованные грамоты на льготы.

История государственных повинностей служилого и тяглого населения очень мало у нас разработана. Не подлежит, однако, сомнению, что повинности эти распределялись среди населения чрезвычайно неравномерно. Благодаря льготным княжеским грамотам во всех княжениях было множество привилегированных владений, население которых освобождалось от всех даней и повинностей в пользу князя, и нередко бессрочно. Эти привилегированные владения, натурально, должны были притягивать к себе сельское население. Но переход крестьян с тяглых участков на льготные мог наносить ущерб интересам княжеской казны. Тем не менее и такой переход, по общему правилу, не был запрещен.

Князья только обязывали льготных владельцев не принимать к себе их тяглых людей, или тяглых, даньских, писменных, или просто тутошных волостных и становых людей (АЭ. I. №№ 17, 20, 60, 102. 1410 - 1476.) Такого рода обязательства, возлагаемые на льготных владельцев, не заключают в себе, однако, запрещения перехода тяглым людям. Они только ограничивают для них область переходов. Крестьяне могли переходить, но не на льготные земли.

Но и такие ограничения встречаются весьма редко и очень понятно почему. Они могли ставить льготных владельцев в условия менее благоприятные, чем те, в которых находились нельготные. При удаленности льготных земель от границы княжения крестьяне "иных княжений" могли к ним совсем не попадать; а ближайших соседей, которые могли быть все тяглые, они не имели права принимать и вследствие этого лишены были возможности развивать свое хозяйство.

Вот почему до нас дошло немало жалованных грамот, в которых нет воспрещения принимать тяглых людей; но льготы даются только для тех крестьян, которые будут призваны из иных княжений.

В грамоте московского Великого князя Василия Дмитриевича Спасскому монастырю читаем:

"И кого архимандрит в той деревне посадит своих людей, купленых, или кого перезовут людей в ту деревню из иных княжений, а не из моей вотчины, из великого княжения, и тем людям, купленным и перезванным, не надобе им на 10 лет ни которая моя дань"... (АИ. I. №№ 28, 88; АЭ. I. №№ 31, 36, 41, 95. 1425 - 1479).

Но князья в своей заботливости о привилегированных лицах и учреждениях шли и далее. Они предоставляли им право перезывать на льготе даже тутошных людей, но на меньшей, чем та, на которой перезывались люди из иных княжений. "Тутошним старожилам" давалась, например, льгота на 3 года, а пришельцам из иных княжений на 10, или своим на 9 лет, а чужим на 15 и т.д. (АИ. I. №№ 25, 36; АЭ. I. №№ 21, 23, 39, 44, 51. 1418 - 1453).

Наконец, есть грамоты, в которых право призывать предоставляется без всякого различия между своими и чужими. В них одинакие льготы даются всем, "кто имет седети", или "учнет жити", или "кого перезовут". Таких грамот дошло до нас даже более, чем грамот других видов (АЭ. I. №№ 5, 15, 34, 46, 47, 75, 88, 111, 120, 122, 136, 149, 152, 154, 158, 164, 166, 171; АИ. I. №№ 13, 15, 83, 87, 108. 1361 - 1560).

Этот долгой практикой сложившийся порядок вещей нашел свое выражение и в Судебнике 1497 г. Судебник предоставляет право выхода всяким крестьянам, без различия тяглых и нетяглых.

Так было и в действительной жизни. До нас дошла от 1556 г. жалоба тяглых государевых крестьян Оштинской волости на то, что их волостные крестьяне уходят на помещичьи земли и оттого волостные деревни пустеют (Доп. к АИ. I. № 51. XV). Действительно, от такого перехода волостные деревни пустели и государевой казне причинялся убыток, но переход сам по себе был совершенно законен. Это ясно из другой челобитной (1555 г.) тяглых крестьян, которые жалуются на то, что дети боярские

"Вывозят за собя во хрестьяне жити их крестьян, из Ржевских из черных дерень, не по сроку, по вся дни, безпошлинно" (Доп. к АИ. I. № 56).

Не вывоз здесь незаконен, а то, что он делается не в срок и беспошлинно.

Последнее по времени общее признание исконной свободы крестьян находим в Судебнике 1550 г. (ст. 88).

Но имела ли эта исконная свобода крестьян место и в новгородских владениях? Выше мы видели, что новгородцы стремились к запрещению вывода новгородских крестьян в иные княжения. Если бы крестьяне в Новгороде были уже несвободны, тогда запрещать вывод их также не было бы надобности, как и запрещать вывод рабов. Достаточно было бы упомянуть о выдаче незаконно ушедших, как упоминается о выдаче рабов. Итак, условие о невыводе предполагает уже свободу перехода и в пределах новгородской территории. Это заключение подтверждается и текстом дарственной грамоты посадника Великого Новгорода, Василия Степановича, монастырю Святого Иоанна Богослова. Одаряя монастырь своими страдными землями и пожнями, посадник в конце грамоты говорит:

"А игумену половников посадницих, Васильевых, ни отхожих людей не принимати" (АЮ. № 110. IV. 1452).

В чем разница между половниками и отхожими людьми, этого мы не знаем. Но посадник одинаково обязывает игумена не принимать ни тех, ни других. И те и другие, следовательно, могут уйти.

Переходим к рассмотрению условий, на каких крестьяне занимали владельческие земли.

Княжеские уставы и указы не определяли этих условий. Здесь все предоставлялось обычаям и обоюдному соглашению сторон. Если каждый был свободен продать себя в холопство, то тем более каждый мог сам определить условия найма или сдачи земли в аренду. Это делалось в порядных. Порядная есть договор, в котором владелец земли сдавал в пользование крестьянина определенный участок, а крестьянин обязывался к известным повинностям в его пользу.

Памятники, на основании которых представляется возможность выяснить эти условия, все принадлежат ко времени сравнительно позднему. Главнейшие из них, крестьянские порядные, не старее XVI века. Но порядок, в них обозначенный, конечно, сложился гораздо ранее. Мы тем более вправе сделать такое предположение, что эти сравнительно новые порядные сами ссылаются на существующие уже обычаи и на старину.

Самый простой вид порядных представляют те случаи, когда крестьянин садился на разработанный уже участок с готовыми постройками. Содержание таких порядных исчерпывается определением размера снимаемого участка и принимаемых на себя крестьянином обязанностей за пользование им.

Такова древнейшая из дошедших до нас порядных:

"По милости Божий, Святого Николы Чудотворца Вежитцкого монастыря, а се порядись у игумена Феодосия, яже о Христе, и с братьею крестьянин Федор, Конанов сын, с братьею на старую свою деревню, на обжу земли с четвертью. А давати ему с той деревни оброку в дом Святого Николы Чюдотворца: хлеба, ржи, и овса 5 коробей, в новую меру, из году в год, и из леса пятой сноп, а из Заозерья шестой сноп; а денежная дань по книгам давати; а тиуньски и ключничи пошлины и посельничи давати по старине, как иные крестьяне дают; а иные всякие розрубы давати по грамоте по волостной; а на дело крестьянское ходити, как и прочий крестьяне ходят. Дана порядная лета 7064 году" (АЮ. Х. 177. 1556).

Здесь землю нанимает старый крестьянин, который жил на том же месте и прежде. Надо предполагать, что двор и постройки были в исправности, а потому о них ничего и не говорится. Нанимай землю, крестьянин принимает на себя обязанность нести государственные повинности и платить монастырю за землю. О государственных повинностях речь идет в словах: "а иные всякие розрубы давати по грамоте по волостной". Волостная грамота это и есть грамота, определяющая повинности волостных или тяглых людей. Владельческие же люди тянут, в этих случаях с волостными. В других порядных вместо этого выражения читаем:

"А государские подати давати в волость и посошныя службы, по волостной ровности" (АЮ. № 184. 1586).

Остальные повинности идут в пользу монастыря. Они состоят из разных взносов, натурою и деньгами, и из барщинных работ. Только взносы натурой определены; все остальные повинности крестьянин принимает на себя в том виде, как они установились уже в деревнях Вяжицкого монастыря.

Принятые постройки должны быть содержимы в исправности и восстановляемы по мере надобности. В грамоте от 1585 г. читаем:

"А во дворе хором: изба нова, да два сенника, да полбани, да полъовина; а живучи мне, Иванку, те хоромы не огноити и вновь ставити" (АЮ. 290.1).

Гораздо сложнее содержание порядных тех крестьян, которые снимали новые земли или давно запущенные старые, постройки которых развалились и нуждались в ремонте. В этих случаях надо было расчистить пахотную землю от лесных зарослей, огородить ее, поправить постройки, а иногда и сделать их вновь. Это все дело съемщика; землевладельцы ничего не строили на крестьянских участках и не приводили их в порядок. В этих случаях наниматель принимал на себя обязательство поля огородить, землю вновь очистить, на дворе поставить избу новую, старую починить и пр. За эти особые работы ему предоставлялась или полная льгота от повинностей в пользу землевладельца на известное число лет, или делалось некоторое уменьшение этих повинностей. Иногда крестьяне получали еще и подмогу деньгами, хлебом, скотом. Подмога деньгами давалась по полтине, и в 2 рубля, и больше; Великий князь Иван Васильевич давал по 5 р. Съемщик земли принимал на себя обязанность привести участок в порядок в течение льготного времени, которое определялось тоже различно: и в 2, и в 3, и в 4 года; князья в своих землях давали льготы крестьянам и до 5 лет (АЮ. №№ 178, 180, 182, 183, 187. 1556 - 1590).

Так как подмога давалась на условии привести участок в порядок, то исполнением этого условия она и погашалась. Если же крестьянин уходил с участка, не исполнив принятых на себя обязанностей, в таком случае он должен был возвратить подмогу (АЮ. № 178. 1556).

Крестьяне, снимающие новые участки или давно заброшенные, являются распространителями сельскохозяйственной культуры. Для землевладельцев - интерес первой важности найти таких нанимателей. За подмогу в несколько рублей и за льготу, которая ничего владельцу не стоит, он получает устроенный крестьянский участок, который, по истечении льготы, будет приносить ему постоянный доход.

Надо думать, что найти нанимателя новых или заброшенных земель на этих выгодных для землевладельца условиях было не всегда легко. Случалось, что крестьяне, соглашавшиеся взяться за обработку нового участка или за приведение в порядок старого, потом отказывались и в назначенный срок не приезжали.

Для предупреждения таких отказов в порядные вносилось условие неустойки.

"А не придем мы на тое деревню на тот срок, и не поставим хором в девятдесят третьем году, и не станем пашни пахати и навозити, и на нас взяти игумену, Ионы, и с братнею за убытки и за волокиту десять рублев московскую и подможныя деньги" (АЮ. 183. 1585).

Цифра неустойки определялась иногда вдвое против цифры подмоги, а иногда и больше.

Подмога выдается вперед. Это есть способ привлечения крестьян.

Но были случаи, когда крестьяне сами домогались сесть на известный участок. Заключаем это из тех порядных, которыми не выговаривается в пользу крестьянина ни льготы, ни подмоги, а крестьянин тем не менее скрепляет ее неустойкой и даже поручительством третьих лиц (АЮ. 290.1. 1585).

Таким образом, спрос и предложение шли то от землевладельцев, то от крестьян.

От подмоги надо отличать крестьянские займы. Заем (по другим памятникам ссуда) есть процентный долг, который погашается уплатой полученного взаймы капитала. Договоры о займе не входят в состав порядных. Для этой цели пишется особый акт, заемная кабала. Вот образец такой кабалы.

"Се яз Федор, да яз Олешко, да яз Иванко, Омельяновы дети, Мироедова, заняли есмя у Елацкаго казначея, у старца у Корнилья, полтину денег монастырскаго серебра казеннаго, великого князя, описного, от Юрьева дни осеннего до Юрьева дни на год. А на то нам серебро давати рост, на пять шестой, а по сроце потому же на пять шестой. А в серебре есмя и в росту все нас один человек: который нас в лицех, на том денги и рост на любом. А на то послуси: Колышка, Дементиев сын, да Федор Репа, Семенов сын. А кабалу писал Лучка, Федоров сын. Лета 7032" (АЮ. № 235. 1524).

Крестьяне занимали по таким кабалам не только деньги, но и хлеб. Проценты выговаривались иногда только с просрочки*.

______________________

* АЮ. №№ 239, 246, 250, 253, 255. 1549 - 1643. В порядной 1582 г. ссудой названа подмога (АЮ. № 182).

______________________

Те, которые занимали деньги (серебро), носили наименование серебреников. В древних памятниках немало сохранилось указаний на то, что землевладельцы раздают своим крестьянам деньги в рост. В духовной верейского князя, Михаила Андреевича, читаем: "что мои денги в моих селех в ростех". В духовной князя Андрея Васильевича такие деньги названы "ростовым серебром".

Кроме серебра ростового, памятники упоминают еще о серебре издельном. Издельное серебро есть тоже долг из займа*, а потому крестьяне, обязанные издельным серебром, тоже называются серебрениками (PC. № 83). Отличие их от тех, которые платят рост, состоит в том, что вместо роста они работают на кредитора. Отсюда и название издельное серебро. Это серебро называется еще серебром в пашне (PC. № 122). Но в счет процентов шли не одни только пашенные работы, а всякие сельские. В договорах займа, обеспеченных недвижимостями, встречаем выражение "за рост косить". В этих случаях к кредитору переходило право пользования заложенной землей да еще обязанность должника косить луга в этой земле вместо роста. Таким образом, по различию процентного вознаграждения, у нас были займы: служилые (служилая кабала), ростовые и издельные.

______________________

* Это совершенно правильное объяснение предложил еще Б.Н.Чичерин в своих "Опытах".

______________________

В связи с издельным серебром стоит "летнее серебро". Из жалованной грамоты Великого князя Василия Васильевича Троице-Сергиеву монастырю читаем:

"Я дал те села и деревни и с хлебом и с животиною да половину серебра летняго на людех" (АИ. I. № 54).

В других подобных случаях говорится о серебре издельном. Летнее серебро будет означать заем, проценты которого покрываются летними работами. Летним работам могли противополагаться зимние, например, по лову рыбы.

Псковская судная грамота не употребляет ни слова "подмога", ни слова "заем" в применении к крестьянам. Она имеет свое слово покрута. Слово это означает всякое снаряжение. В новгородских летописях сборы на войну обозначаются выражением "крутитися на войну" (IV. 1137). Поэтому покрута может означать как подмогу, так и заем, ибо крестьянские займы делаются в сельскохозяйственных целях и могут быть рассматриваемы как средство снаряжения крестьянина. Покрута делается и серебром, и зерном, и рыболовной снастью (Ст. 44).

С землями крестьяне снимают и рыбные ловли. В порядной определяется в таких случаях поставка владельцу рыбы:

"Се яз Иван да яз Семен, Петровы дети, из Каргопольскаго уезда, с Водлозера, порядилися есмя у старца Меркурья, у келаря Кирилова монастыря, половничати, Курголовы деревни на треть обжи да на Согиловы горы на шестой жеребей обжи, и всего на полобжи. И жити нам за Кириловым монастырем. А государев царьской оброк денежной давати постарому, по книгам; а в Кирилов монастырь давати нам с году на год и ставити в Кирилове монастыре на срок, на Рождество Христово, с обжи по три бочки рыбы живо-просольныя, бочка щучины живопросольныя, болыния звенья осенния ловли, а пласти не воблые, да бочка лещевины, да бочка судочины. А не захотим мы тое рыбы на тот срок везти в Кирилов монастырь, коя в сей порядной писана, и нам дати за бочку щучины по 20 алтын, да за бочку лещевины по 20 ж алтын денег, а за бочку судочины 20 алтын денег; а буде Бог пошлет сиговины, ино нам привезти за бочку судочины с обжи полбочки сиговины, а не захотим мы тое рыбы свезти в Кирилов монастырь, коя в сей порядной писана, и нам дати за полбочки сиговины двадцать же алтын денег" (АЮ. № 176. 1547).

Крестьяне, снимающие рыбные ловли, по Псковской судной грамоте носят наименование кочетников. Кочетник и теперь означает рыбака (Даль).

В порядных определяется иногда срок, когда крестьянин должен занять нанятой им участок; время же продолжительности найма ни в одной порядной не определено. Надо, однако, думать, что и по свойству крестьянского дела, и по существовавшим в старину воззрениям - это были наймы долгосрочные, но без точного определения срока.

Крестьянину не так легко было подняться со своего участка, как уйти с чужого двора наймиту. И к чужому двору люди привыкают, тем легче было привыкнуть крестьянину к своему двору, который он нередко сам огородил и обстроил, а землю к нему расчистил и распахал.

Но формально крестьянин не был связан никаким сроком. Из дошедших до нас порядных видно, что он мог уйти, даже не отсидевши льготных лет и не исполнив принятых на себя из-за подмоги обязательств. Он должен был в этих случаях уплатить подмогу и неустойку, и только.

Есть даже указания, что первоначально не было никакого общего срока для отказа крестьян от найма. Они отказывались и переходили на новые земли когда хотели. И такой порядок вещей формально утверждался княжескими указами. В грамоте белозерского князя, Михаила Андреевича, путному его человеку, Федору Константиновичу, читаем:

"Присылал ко мне игумен, Еким, и старец, Мартемьян, Ферапонтовы пустыни, и вся братья старца Еустратья, а бил ми челом, а сказывает, что являл им староста волоцкой мою грамоту такову, что им приимати к себе в волость, в твой путь, на Волочек, из Мартемьяновских деревень монастырские половники в серебре межень (среди) лета и всегды" (АЭ. I. № 48. 1450).

Из других грамот узнаем, что крестьяне отходят в Рождество Христово, в Сборное воскресенье, в Петров день, в Оспожин день (Рождество Богородицы) и др. сроки (АЭ. I. № 48. 1450; №83. 1466; АЮ. №10. 1503; Доп. к АИ. I. № 198. 1462).

Переходу крестьянина на другой участок предшествовал отказ его прежнему хозяину. В какой форме делался этот отказ и за сколько времени до перехода, этого мы не знаем. Но не подлежит сомнению, что ни полученная подмога, ни заем не составляли препятствия для отказа. Крестьянин мог отказаться, несмотря на то, что был должен господину. Долг имел следствием иск об уплате подмоги или ссуды, а не иск о возвращении ушедшего крестьянина. Так по Псковской судной грамоте, так и по московским памятникам.

В первой читаем:

"А государю на изорники, или на огородники, или на кочетники волно и в закличь своей покрутыи сочить (искать), серебра и всякой верши по имени, или пшеницы ярой или озимой и по отроку государеву или сам отречется" (44).

Государь может искать долгов своих на ушедшем крестьянине, и только.

Последствия неисполнения обязательств, связанных с получением подмоги, определяются в порядных и нами уже указаны. Последствия неуплаты кабальных долгов определяются в самых кабалах и, кроме того, порядками взыскания кабальных долгов.

В кабалах, на случай неуплаты в срок, писалось: "Который нас (должников, а их было несколько) в лицах, на том денги и рост на любом" (АЮ. № 235. 1524).

Или, подробнее, крестьяне Прилуцкого монастыря, заняв у казначея того же монастыря монастырских денег, пишут:

"А где нас заимщиков по сей кабале застанет, на коим городе или в коей волости, под коим судом ни буди, тут по сей кабале суд и правеж; а кой нас, заимщиков, в лицех, на том денги с росты и с убытки все сполна" (АЮ. № 253. 1608).

Итак, как из условия о подмоге, так и из ростовой кабалы возникает только иск о возвращении денег и уплате роста и убытков.

Московские князья смягчали иногда даже и эти совершенно натуральные последствия неплатежа по обязательству. В вышеприведенной (с. 298) грамоте белозерского князя, Михаила Андреевича, читаем:

"Являл им (игумену с братиею) староста волоцкой мою грамоту такову, что им (старосте и волостным крестьянам) приимати к себе в волость... монастырские половники в серебре, межень лета и всегды; да кто деи выйдет половник серебряник, ино деи ему платитися в истое на два года без росту" (АЭ. № 48.1. 1450).

Князь не только дозволяет уходить серебреникам в серебре, т.е. не заплативши долга, но дает им еще рассрочку на два года и дозволяет платить один капитал (истое) без процентов.

Крайние последствия иска из кабалы заключались в том, что должник, если с правежа не платил по обязательству, отдавался кредитору заживать свой долг.

Уложение определяет, во сколько времени заживается известное количество долга и как кредитор должен обращаться с должником.

"А работати им (которым с правежу окупиться будет нечем) мужескому полу за пять рублев год, а женскому полу за полтретья рубли по году. А кому они выданы будут, и по тех взяти порука с записью, что их не убити, не изувечити" (X. 266).

Такова участь несостоятельных должников: они должны принудительно работать и могут быть, вследствие этого, биты кредитором. Уложение запрещает только убивать их и увечить.

Но таковы последствия несостоятельности в сравнительно позднейшее время. В более глубокой древности несостоятельного должника постигала худшая участь. Его продавали в рабство. Относящиеся к этому вопросу статьи Русской правды и Судебников приведены выше (с. 217 и след.).

Указанные последствия иска по кабале дают право заключить, что крестьянин-должник, хотя и имел право уйти с занятой им земли, но в действительности уходил только в том случае, если мог уплатить долг. В противном случае ему угрожал иск с его весьма тяжелыми результатами: в древнейшее время рабством, а позднее - правежом и принудительной работой.

Это сравнительно стесненное положение крестьян-должников объясняет ту весьма, конечно, старинную практику помещиков, дожившую, однако, и до эпохи Уложения, в котором читаем:

"А которые всяких чинов люди, хотя беглых чюжих крестьян и бобылей за собою укрепить, возмут на них кабалы или записи во многой ссуде..." (XI. 23).

Из этой статьи видно, что в половине XVII века господа, по соглашению с беглыми крестьянами, брали с них дутые кабалы для закрепления их за собой; до указов же о прикреплении господам действительно приходилось давать крестьянам деньги по кабалам, чтобы затруднить свободный отказ. Это было очень выгодное помещение капиталов. Крестьянин платил 20 % (нормальный размер %, существовавший уже в XIII веке), да сверх того был затруднен в уходе.

К отказу прибегали как крестьяне, так и землевладельцы, недовольные крестьянами. Это было обоюдное право. Если крестьянин по отказу землевладельца не уходил, последний обращался в суд и просил о выселении. До нас дошел один такой приговор суда о выселении:

"От Великаго князя Василия Ивановича всея Русии, на Рязань, Федору Иванову, сыну Ромоданова. Здесе перед нашим дворетцким, перед князем Иваном Ивановичем Кубенским, искал Богословской игумен, Афонасей, с братиею на Иванке на Гридине, сыне Ботурине, а сказывает, что деи тот Ивашко жил за Богословским игуменом на Богословском селище, на Иванчине, на лготе, да лготу отсидел, а пошлин Богословскому игумену с того селища ни которых не платил, ни под суд ся им не дает, а живет у них в том селище сил но. И дворетцкой наш, князь Иван Иванович, в том Богословскаго игумена с Ивашком с Ботуриным судил, да Богословскаго игумена оправил а Ивашка Ботурина обвинил. И ты б к тому Ивашку к Ботурину ехал, да того б еси Ивашка Ботурина из того селища выслал вон; а срок бы еси тому Ивашку дал возитись вон на месяц. А не вывозится тот Ивашко на тот срок, и ты б его однолично выметал вон часа того. Писан на Москве, лета 7041 февраля в 5 день" (АИ. I. 134. 1533).

Суд назначил для вывоза месячный срок. Надо думать, что и господа при отказе тоже давали срок.

"Отказы" весьма нередко подавали повод к судебному разбирательству. Составители Псковской судной грамоты нашли даже нужным включить в грамоту особую статью, определяющую порядок решения таких споров:

"А запрется изорник, или огородник, или кочетник отрока (отказа) государева, ино ему (изорнику и пр.) правда дать (крестное целование); а государь не доискался четверти, или огородной части, или с ысады рыбной части" (42).

Приведенная статья предусматривает спор по поводу отказа. Изорник, получивщий, по утверждению господина, отказ, не съехал в свое время. Из этого возник иск господина к изорнику о выезде и, вероятно, уплате убытков. На суде изорник сказал, что господин ему отказа не заявлял. В этих случаях, говорит статья, предоставляется изорнику право подтвердить свое отрицание присягой. Надо думать, согласуясь с общей системой судебных доказательств по Псковской грамоте, что статья имеет в виду случай, когда господин не привел в свою пользу свидетелей. Если изорник присягнет, государь не доискался и т.д.

Чего не доискался, это не совсем ясно. Господин искал выезда и, надо думать, убытков. Он "не доискался", следовательно, крестьянин до нового отказа остается на земле и не платит убытков. Выражение "не доискался огородной или рыбной части" легко может быть понято в смысле предлагаемого толкования, если допустить, что рыбник и огородник платили убытки продуктами своего труда. А что значит "четверть"? Она может означать меру сыпучих тел, т.е. тоже часть продуктов изорника, которую господин получил бы в случае обвинения изорника (см. иное объяснение статьи у Энгельмана. Гражд. законы Псков, судн. грам., 55 и у Буданова. Хрестоматия. Примеч. к 42 ст.).

Выше мы указали, что не от крестьян только шел спрос на землю: от землевладельцев бывал спрос на нанимателей земли. В источниках находим указания на то, что землевладельцы посылали своих людей (отказчиков) в чужие деревни с тем, чтобы отказывать живущих там крестьян и вывозить их на свои земли (Доп. к АИ. I. №№ 51 и 56. 1555). Такой "отказ" и "вывоз" делался, конечно, по предварительному соглашению с крестьянином. Если к вывозу прибегал богатый землевладелец, он не затруднялся перевозить к себе и крестьян-должников, погашая их кабалы и заменяя новыми на свое имя.

Переходим к крестьянам, сидевшим на черных, тяглых волостных землях.

Первый вопрос, который здесь возникает, есть вопрос о том, чью собственность составляют земли, на которых сидят черные, тяглые волостные люди? Эти земли составляют собственность Великих князей Московских. Они были приобретены ими самыми разными способами, начиная куплей и кончая конфискацией. Эти свои земли московские государи оставляли во владении и пользовании тех крестьян, которых нашли на месте и которые сидели там на основании порядных с прежними собственниками этих земель. К этим крестьянам перешло владение и пользование не только той землей, которую они нанимали по порядной, но и всеми угодьями прежних собственников, их лесами, лугами, озерами, реками. Крестьяне, съемщики земель, стали на место прежних собственников. Платеж оброка за пользование этими землями был также определен на новом основании. Прежде каждый крестьянин платил за себя по порядной. С переходом земель к государю платеж стали возлагать на целое крестьянское общество, на всю волость. Последствием этого появилась ответственность волости за исправное отбывание повинностей, а вместе и право ее призывать новых крестьян на пустые земли и оставленные крестьянами участки. - Так возникло владение государевой землей крестьянами тяглых волостей. Но земли оставались в их владении до тех только пор, пока это нравилось государю. Если он находил нужным дать им другое назначение, раздать их в поместья или монастырям, он не стеснялся крестьянским владением и передавал земли кому хотел. С такой передачей отношения волостных крестьян к государевой земле совершенно менялись. Из владельцев на себя они обращались в работников нового владельца. Пока существовало право перехода, они сохраняли личную свободу и могли или остаться на землях нового владельца, или уйти с них; после прикрепления земли раздавались с населявшими их крестьянами*. Но права крестьян на государевы земли во все то время, в течение которого они находились в их владении, не были точно определены и нередко выходили за пределы простого владения и пользования. В этом отношении древность наша представляет явления, которые никак нельзя подвести под известные нам понятия собственности и владения. Картина отношений к этим землям великого князя, тяглой волости и отдельных ее членов представляется весьма пестрой. Приведем относящиеся сюда свидетельства памятников. В недостаточной их определенности и заключается причина как тех разнообразных взглядов, которые высказываются в нашей литературе по поводу прав крестьян на волостные земли, так и того мнения, которого я держался в первом издании этого тома "Древностей". Только писцовые новгородские книги конца XV века дают твердое основание для решения этого вопроса. Разработке их я и посвятил статьи о древностях русского землевладения, на которые указал в примечании.

______________________

* Основания изложенного здесь взгляда на принадлежность московским государям права собственности на волостные земли приведены в моей статье, напечатанной в "ЖМНП" за 1900 г. в № 9. Эта статья и следующие за ней, посвященные вопросу о древностях русского землевладения (в № 10 и №№ 2, 3 и 4 за 1901 г.), войдут в III т. "Древностей".

______________________

Весьма нередко крестьяне совершенно правильно называют волостные земли "государевыми" и также правильно определяют свое к ним отношение, говоря, что земли эти находятся в их владении. Крестьяне Антон, Нечай да Иван, Степановы дети, в отступной грамоте пишут:

"Ступилися есмя земли великаго князя, а своего владения" (АЮ. № 23. 1571).

Но также часто, если еще не чаще, крестьяне называют такие земли просто "своими" или "нашими волостными" такой-то волости.

Староста залеской, Андрейко, в споре с Троицким монастырем говорит:

"А те, господине, наволоки тянут к нашей земле, к Овсянниковской, к тяглой, к черной из старины. А как, господине, унас отняли те наволоки старцы Троицкие, тому есть лет с двадцать" (АЮ. № 4. 1490).

Или:

"А бывал тот деи лес искони век Куские волости" (АЮ. № 172. 1587).

Но не только крестьяне называют государевы земли своими, они называются так и в государевых грамотах. В грамоте Великого князя Ивана Васильевича к Третьякову Гневашу написано:

"Бил нам челом Ферапонтова монастыря игумен Гурей с братиею на Словенского Волочка крестьян..., да на Ципинския волости крестиан..., да на Иткольскыя волости крестиан, что деи те крестиане Словенского Волочка вступаются у них в их монастырские починки, в починок Данилов и т.д.; Ципинския волости крестиане вступаются у них в монастырские деревни, в деревню Борбошино и т.д., а Иткольскые волости крестиане вступаются у них в монастырские починки, в починок Якушево и т.д., перелезши деи за межу, землю пашут, и лес секут, и пожни косят; а называют деи они те земли, и лес, и пожни, и починки, и деревни своею землею к своим волостным деревням. Мы, в тех землях и починкех и в деревнях,... дали судью тебя, Третьяка Гневашова, а Словенскаго Волочка крестьяне и Ципинские волости крестьяне и Итколские волости крестьяне взяли судью Михаила Лукина, сына Волошенинова, - и ты бы с тем судьей свестяся..., тех бы земель досмотрели и обыском обыскали, чья то земля, и лес, и пожни, и починки, и деревни - изстари?" (АЭ. I. № 209. 1546).

Дело идет о волостной, т.е. государевой земле, но оно так ведется, что и подумать нельзя, что в нем затронуты интересы государя. Истцом является монастырь, ответчиком волостные крестьяне. Дело подлежит рассмотрению третейского суда. Судьи должны решить, чья земля, монастырская или волостная. Интересы государя, как землевладельца, совершенно не представлены. Что земля государева, об этом и речи нет. А сам государь стоит ближе к интересам монастыря, чем к своим собственным. По просьбе монастыря он назначает от своего имени третейского судью, долженствующего защищать претензию монастыря.

И такова обыкновенная практика того времени. В исках о волостной земле истцами и ответчиками постоянно являются волостные крестьяне, а не казна. Ее представителя на суде не бывает, интересы ее никто не защищает. Судьба волостной земли обсуждается на суде так, как бы государю до этой земли не было ни малейшего дела.

Истцами по поводу захвата волостной земли в 1490 г. выступает староста залесский и все крестьяне залесские, в 1498 г. Ликуржской волости крестьяне, Мартынко Ларионов, да Ермолка Федоров, да Анцифарик Антонов, как представители всех крестиан Ликуржской волости, в 1503 г. - Локомский староста, Оброско Кузмин сын, то же во всех крестьян место Локомской волости и т.д. (АЮ. №№ 4, 8 и 9). Приговор суда составляется в пользу или против именно этого истца, волости, в лице ее представителей, а не государя-собственника. А между тем в силу такого приговора земля нередко перестает быть волостной, делается монастырской вотчиной или переходит в собственность иного частного владельца. При таком порядке судебной защиты легко было принять волость за собственника, тогда как она только владелец.

Но что же такое сама волость? Мы уже знаем, что слово это употреблялось в очень разных смыслах. Целое княжение и его административные деления называются волостью, называется так и частная поземельная собственность. В новгородских писцовых книгах крупные поземельные владения больших сведенных бояр называются их волостями, а мелкие волостками. С этими названиями переходят они и к Великому князю Ивану Васильевичу, который иногда соединяет в одну несколько небольших волостей. Волость, следовательно, есть некоторая территория, составлявшая прежде чью-либо частную собственность; она населена крестьянами, которые прежде нанимали под пашню отдельные ее участки. С точки зрения населения волости, она представляет в период свободы крестьянского перехода нечто довольно неопределенное. Волость, как население, составляется из наличного числа крестьян. Но число это от времени до времени меняется, то увеличиваясь, то уменьшаясь. Увеличивается оно путем обыкновенного прироста и приселения новых членов, а уменьшается свободным выходом и смертью. В одном судном деле крестьяне-истцы говорят:

"Волость, господине, Ликуржская запустела от великаго поветрия. А те, господине, деревни и пустоши волостные розоймали бояре и митрополиты, не ведаем которые, за себя тому лет сорок. А волостных, господине, деревень Ликуржских тогды осталась одна шесть деревень с людми; и нам, господине, тогда было не до земель; людей было мало, искати не кому" (АЮ. № 8. 1498).

Таким образом, с уменьшением населения волости может уменьшаться и размер ее поземельного владения. Пустующие земли легко разбирались соседями.

Это-то наличное количество крестьян и владеет волостными землями. Если земель более, чем сколько им нужно, они сдают их внаем (Доп. к АИ. I. № 84. 1555) или принимают в свой состав новых крестьян.

Поселение новых крестьян на волостных землях совершалось, как и на владельческих, посредством договоров. Но эти договоры несколько отличаются от выше рассмотренных. В них также обозначается размер снимаемого участка, и если он заброшенный или совсем новый, то дается льгота. Но платежей в пользу волости-собственника не выговаривается. Крестьянин, следовательно, садится на волостную землю не как наниматель, а как член волости. Он обязывается только к платежу государевых даней "со крестьяны вместе". Выгода волости при такой сделке заключалась единственно в облегчении ее податной тягости. Возложенные на нее дани, натуральные повинности и разные службы распределялись в таком случае на большее число тяглецов.

В единственной дошедшей до нас порядной этого рода встречаем обязательство крестьянина, уходя с волостной земли, посадить на свой участок "иного жильца". Но неисполнение этого условия не лишает крестьянина права перехода, он обязывается только уплатить неустойку "старосте в мир рубль денег" (АЮ. № 187. 1596).

Трудно допустить, что волость давала подмогу или ссуду новым крестьянам. Нет указаний на то, чтобы в волостях существовали какие-либо волостные капиталы для таких целей.

Теперь возникает вопрос об отношениях к волостной земле отдельных членов волости. Какие их права на волостные земли?

Древность дает удивительный ответ на этот вопрос. Отдельные члены волости владеют своими участками потомственно, распоряжаются ими на случай смерти, продают их и закладывают, дарят в монастыри, в случае спора являются истцами и ответчиками, а суды либо признают эти участки за ними, либо отсуждают их в пользу третьих лиц, членами волости не состоящих, и без малейшего внимания к правам целой волости. Свои участки волостной земли они называют "землями великаго князя, а своего владения".

Вот акт продажи отдельного крестьянина на волостную пожню:

"Се яз, Тимофей Иванов, сын Дорофеева, отступился есмы царевы великого князя земли, а своего владения, пожен своих, Мартемьяну, Еремееву сыну, Вешнякову; а те мои пожни с Киром, с братом, по половинам. А те мои пожни на Верьхной реки... (указаны границы). А взял есми на тих на своих пожнях четыре рубля денег московским числом. А отступился есми ему тих своих пожен в дернь, без выкупа. А в очищении тем своим пожням яз, Тимофей, Мартемьяну от купчих и закладных, и во всем в снимки в тих своих пожнях.

А не измогл есми с тих своих пожнь потугов платити, ни дани. А на то послуси: Кирило Орел, Иванов сын, Дорофеева да Иван, Дмитриев сын, Коряка. А отступную писал дьяк Климяской Будаец, Михайлов сын, Попов. Лета 7065. Нояврие 25 день" (АЮ. № 136. 1556).

Волостные земли делятся между сонаследниками. В судном списке 1571 г. напечатан раздельный акт 1532 г.:

"Се яз, Назарья, Офонасьев сын, да яз, Есип, да яз, Григорей, да яз, Валфромей, Филиповы дети, да яз, Елизар, Федоров сын, да яз, Василей, да яз, Павел, да яз, Иван, Онкудиновы дети, да яз, Омос, да яз, Онтон, да яз, Иван, Стефановы дети, да яз, Ларион, Стефанов сын, розделили есмя животы отцов своих: кони, и коровы, и овцы, хлеб и деньги, котлы и сковороды, и суды и седла, и весь живот без вывета, и земля в Карзине курьи, свое владение, и серебряное. Вси земли есмя разделили в Карзине курьи по третям, дворы и дворища. Двор Назарьи да Есипу с братьею с нижняго конца и т.д. Не в делу у нас вобчего живота осталось: на Луды двор да лодья с якорем, да в Ислохом конце деревня, Омосова купля, и т.д. Да кабалы вобчиа не делены. На то послуси.....А писал сию делную Харлампейко, Семенов сын. Лета 7039" (АЮ. № 23).

В 1537 - 1538 гг. эти наследники, не в силах будучи "с тое земли дани давати великаго князя, ни службы служити, ни волостных розрубув" тянуть, продали свои участки двум братьям, Тимофею да Гавриле Барсану Селиверстовым. В двух актах отчуждения сказано, что продавцы будут всякие дани давать и службы тянуть до следующего года. По истечении же года уплата тягла, следовательно, переходит на покупателей. В 1558 г. Селиверстовы подарили свои участки, три купленные ими доли, в дом Пречистой Матери Божьи и Николы Чудотворца в Корельский монастырь. В дарственной ничего уже не говорится о государевом тягле.

Тяглая земля перешла, таким образом, в руки привилегированного собственника. Государева казна и волость могли понести убыток, но никто не протестовал.

Через 10 лет, в 1568 г., Корельский монастырь предъявил иск к Перше Трубину, доказывая, что он сидит на подаренной монастырю Селиверстовыми земле и пашет эту землю два лета сильно.

В качестве ответчика суд вызывает Першу Трубина, а не представителей волости. Перша говорит, что он отвечает за собь в своей доли, что он живет в своем дворе и на своей земле, а не на монастырской. Но Перша не доказал своего права, и суд присудил спорную землю монастырю. Потерял от этого не один Перша, но и вся волость, но о ее интересах на суде и речи не было. Судьи и не задумались над правом Селиверстовых подарить монастырю тяглую землю.

А судьи были не приказные люди, местных порядков не знающие, а двинские выборные.

Но совершенно так же поступают и приказные судьи. В 1534 г. Ферапонтов монастырь предъявил иск к нескольким крестьянам Есюнинской волости. Он доказывал, что Гридя Череп с товарищами (всего в деле перечислено 12 человек, считая в этом числе и сыновей при отцах, 5 человек) перелезли за волостную межу, секут монастырский лес и пашни пашут, и сена косят сильно уже третий год. Хотя иск был предъявлен не к волости, а к товариществу, но дело шло о волостной земле. Ответчики говорили: "то, господине, земля, на которой стоишь, Божия да государя, великаго князя, Есюнинския волости; а роспаши и ржи наши, а пашем, господине, те леса мы", и ссылались на старожильцев, которые знают межи Есюнинской земли с монастырскими. Несмотря на то, что дело касалось интересов волости, государевы судьи не вызвали представителей волости, а ограничились вызовом к ответу членов частного товарищества, указанных истцами.

В решении же читаем:

"И по Великаго князя слову, Ивана Васильевича всея Руси, и по Великаго князя дворетцкого докладу, князя Ивана Ивановича Кубенского, и по судному списку, судия, Федор Гневашов, присудил: ищейным старожильцом Ферапонтова монастыря, Ефиму Окулову и пр..., итти с иконою по межам и спорную землю отвести от Есюнинскые волости к Ферапонтову монастырю".

Границы волости при этом отводе, конечно, должны были пострадать, но до этого нет никому дела, а всего, кажется, менее самому великому князю и его дворецкому. Права отдельных членов волости совершенно заслоняют права целой волости. В спорном месте волостной землей владеет Гридя Череп с товарищами, они одни и ответчики, как в предшествовавшем случае отвечал один Перша Трубин.

Древность вовсе не была занята логическим построением юридических понятий, а потому тогда и было возможно невозможное и непонятное для нас. Но логика не может быть нарушаема безнаказанно. Крайнее развитие прав отдельных членов волости на счет целой волости должно было неминуемо вести к ослаблению и разложению волости. Отдельные члены разрывали ее на части.

Первые зачатки такого поразительного порядка вещей можно видеть в старых новгородских писцовых книгах. Возлагая платеж оброка на целую волость и предоставляя ей пользование угодьями, писцы впервые создают права целой волости на землю. Но отдельные участки волостных земель описываются подворно за отдельными крестьянами и поименно. Это их участки, они за ними в книгах записаны. Отсюда легко могла возникнуть та широкая практика по части распоряжения волостными участками отдельных членов волости, на которую мы указали.

Но неужели правительство не находило такую практику несогласной с существом дела и не принимало никаких мер к ограничению распоряжений землями великого князя без его согласия? Принципиальные вопросы не занимали наших древних юристов, но за вопросами пользы государевой казны они следили зорко. А с этой точки зрения переход черных земель к людям не волостным представлялся невыгодным и вызывал некоторые правительственные мероприятия. Приобретателям тяглых земель ставилась такая альтернатива: они должны или тянуть вместе с черными людьми, или взять свои деньги назад и возвратить земли. Если выкуп невозможен, земли, при нежелании покупщика тянуть тягло, возвращаются даром.

"А кто будет покупил земли данные, служни, или черных людей, по отца моего животе, по князя великого по Иванове, а те, хто взможет выкупити, ине выкупят; а не взмогут выкупити, ине потянут к черным людем. А кто не всхочет тянута, ине ся земель сступят, а земли черным людем даром" (PC. I. № 33. 1388).

Если продавец выкупить не может, покупщик обязан тянуть черное тягло. Итак, правительство само допускает продажу, но с условием, чтобы тягло не менялось. В этом смысле, конечно, надо понимать и статью договоров московских князей, которая еще со времен Рейца приводится в доказательство прав собственности черных людей на черные земли. По этой статье князья обязываются:

"Черных земель не купить" (Рум. собр. I. № 33. 1388).

Эту статью можно так объяснить. Продажа черных земель допускается с переносом тягла на покупщика. Но переносить тягло на владетельного князя-покупателя неудобно, а потому князья и договариваются черных земель вовсе не покупать. Это специальное воспрещение покупки, вообще дозволенной.

Распоряжения в духе приведенного повторяются из века в век и доживают до XVII столетия. Грамота Михаила Федоровича в Устюжну Железопольскую от 1614 г. содержит постановление, очень близкое к только что выписанному:

"А кто учнет жита на черной земле, сын боярской или приказной человек, или митрополичь, или владычнь, или монастырьской, или чей кто ни буди: и те люди волостелю устюженскому и его тиуну судимы и тягло им с тех дворов, оброки и всякие разметы тянути по вытно, что на них целовалники положат" (АЭ. III. № 37. 1614).

Но дети боярские и дворяне неохотно подчиняются этому распоряжению и не тянут тягла с черными людьми. Посадские Устюжны Железопольской в 1623 г. доносят Михаилу Федоровичу:

"В прошлых де годех дворяне и дети боярские и всякие съезжие уездные люди покупали на Устюжне в остроге, для осаднаго времени, у посадских людей дворы и посадскую землю, пашни и пожни, и в рядах лавки тяглыя..., а наших де податей с нами, с посадскими людми, с тех своих дворов и с лавок и с земли не тянут" (АЭ. III. № 138).

Этим нежеланием служилых людей тянуть черное тягло надо объяснять то, что московское правительство с начала XVII века начинает принимать более решительные меры к ограждению своих фискальных интересов. Оно начинает запрещать черным людям продавать свои недвижимости белым людям без именного государева указа (ПСЗ. № 1157, где приведен такой запретительный указ от 1626 г.). Практические соображения привели, наконец, к правильной постановке дела, хотя и в ограниченном смысле: государевы земли нельзя продавать белым людям без государева разрешения, тяглым же людям - можно по-прежнему. Но, в силу укоренившейся привычки, продажа тяглых земель без разрешительного указа продолжается и после запрещений. Это вынудило правительство назначить ослушникам новых указов тяжелые наказания; в Уложении читаем:

"А кто продаст или заложит белым людем тяглый двор, и те дворы имати и отдавати безденежно в сотни, а по закладным, у кого те дворы были заложены в деньгах, отказывати. А кто черные люди те свои дворы продадут или заложат, и тех черных людей за воровство бита кнутом" (XIX. 39).

Но и наказания не достигали цели. Даже правительственные учреждения считали акты отчуждения черными людьми своих недвижимостей беломестцам действительными и принимали их к записке в книги. Так поступал, например, Земский приказ еще в 1672 и 1680 гг. А в 1681 г. государь, царь и Великий князь Федор Алексеевич дозволил беломестцам, в противность прежним указам, владеть черными землями, до 1681 г. приобретенными и в Земском приказе за приобретателями записанными, на условии платежа одних мостовых денег (ПСЗ. 887). Это, впрочем, специальный указ; он имеет в виду только городовых тяглых людей.

Возвращаемся на прежнее.

Участки или доли земли отдельных членов волости были далеко неодинаковы. Если крестьяне вновь садились на волостную землю, то, как и при найме владельческой земли, каждый брал себе столько, сколько находил нужным. Впоследствии этот участок мог увеличиться путем распашки нови и разработки лесных зарослей или путем покупки культивированных уже участков и, наоборот, мог уменьшиться дележом между сонаследниками, продажей, дарением и пр. Таким образом, в волости могли быть крестьяне, которые владели участками разной меры, а некоторые и столь значительными, что должны были обрабатывать их наймом. До нас дошла одна такая порядная. Мы указали выше крестьян, Тимофея и Гаврилу Барсана Селиверстовых, скупивших в 1537 - 1538 гг. три доли земли в Карзине Курьи. Один из продавцов в 1544 г. нанялся у покупателей пахать на них часть купленной ими у него же и его родственников его земли и засевать ее.

Вот эта порядная:

"Се яз, Елизарей, Федоров сын, Трубин, Лисестровец, порядился есми Тимофею и Барсану, Селиверстовым детям, в Карзину Курью великого князя, а своего же владения (бывшего), от Елизара (от него же, продавца) шло пять веревок, а другая пять вервей шла от Онтона и от Ивана, от их же сродичев ("их" не описка, а поставлено потому, что Елизарий продал свою долю, пять веревок, не один, а вместе с совладельцем и родственником своим, Павлом Онкиндиновым; Антон и Иван сродичи Елизара и Павла), и яз Елизар порядился на всю десять вервей, а сеяти мне на них шесть пудов жита урком. А приедут писцы великого князя и мне, Елизару, и моим детем на той земли не описыватися. А на то послуси ... А порядную писал... Лета 7052 генваря в 28 день"(АЮ. № 23. 1544).

В 1571 г. сын этого Елизара, Перша, показывал на суде, что у отца его была еще и своя земля.

Приведенная порядная, по всей вероятности, была написана главным образом с целью оградить право Селиверстовых. Поручая обработку купленной ими земли одному из бывших владельцев, они опасались, как бы он, при описи, не показал ее своей. Этой исключительной целью и может объясняться неполнота порядной, в которой ничего не говорится о плате за труд.

В одной грамоте половины XV века находим даже указание на то, что отдельные волостные крестьяне сажали на своих землях других крестьян на тех же основаниях, как это делали монастыри и иные частные владельцы. В грамоте на Белоозеро сотнику городскому и всем христианам и старостам Великий князь, Иван Васильевич, предоставляет возить за себя монастырских серебреников, заплатив за них серебро (АЭ. I. № 73). Кто же будет платить долги серебреников? Мы не видим возможности допустить, что на условии платежа долгов будет возить волость в целом. Наши волости не выработали необходимой для таких общих дел организации. Здесь, конечно, разумеются отдельные крестьяне, которые на свои участки вывозят монастырских крестьян.

Наша древность не знала резкого обособления города от деревни. Крестьяне жили не в деревнях только, они жили и в городских посадах и имели там дворы, лавки и занимались торговлей и хлебопашеством, а с другой стороны, посадские люди имели пашни и занимались крестьянским делом и торговлей.

В описи города Каширы читаем:

"Да на Кашире же по загородью и на посаде места дворовые, что были черные тяглые... а крестьяне померли в лихое поветрие, а иных поймали татарове, а достальные люди разошлися по селам и по деревням; пашни посадские перелогу к черным дворам и кустарем поросло 785 четьи в поле..." (Калачов, писц. кн. XVI в. П. 1304).

В платежной книге города Переяславля Рязанского написано:

"В городех Переяславле у Рязанских ворот лавки и прилавки и анбары с разными товары, а в них торгуют: пушкари, и затинщики, и стрельцы, и воротники, и казенные сторожи, и ямщики, и дворники, и из сел крестьяне, и казаки, и белодворцы".

"От Рязанских ворот, в город едучи, на праве: лавка вдовы Марьи Пушкаревой, Ивановой жены... лавка Андреева крестьянина Петровича Клешнина Максимка, оброку 4 алтына 5 денег" (А. до юр.б. № 141. 1596).

В дозорной книге Чаронской округи читаем:

"Да на Чаронде же гостин двор... А ставил тот гостин двор Дмитреев человек, Годунова, Второй Хомутов, и лавки велел ставити посадцким и волостным крестьяном. А ныне стоят в пусте, что торгу нет, не торгуют ни чем, что на посаде и в волостях многие люди, кои лавки ставили, высичены и животы пограблены."

"Да на Чаронде же дворы возле озеро были ставлены, а ставили волостные крестьяне для торгу..." (А. до юр.б. № 128. П. 1615).

Городскими местами, дворами и угодьями, которые тоже были тяглые, черные, крестьяне и посадские люди также распоряжаются по своему усмотрению, как и волостными землями. У Соли на посаде одни посадские дарят в Троице-Сергиев монастырь свои посадские дворы, другие места дворовые, на которых монастырь устраивает свои варницы, у третьих монастырь покупает и дворовые места, и варницы. Вновь приобретенные дворы монастырь сдает бобылям, которые платят ему оброк, а прежние владельцы, посадские люди, платили с них оброк в государеву казну (Писц. кн. XVI в. I. 923).

Выяснив отношение крестьян к волостным землям, переходим к вопросу о крестьянском выходе.

Право крестьянского перехода, при обилии земель и сравнительном недостатке рук, при возможности для богатых собственников предлагать крестьянам более выгодные условия, чем это могли сделать небогатые, не могло одинаково всем нравиться. Были недовольные. Князья получали жалобы на переход. Жалуются и привилегированные владельцы, и волостные крестьяне.

Результатом таких жалоб являются ограничения крестьянского перехода, устанавливаемые в известной местности и только для крестьян известного владельца.

Древнейшие из дошедших до нас ограничений этого рода относятся к половине XV века.

Мы уже знаем, что белозерский князь, Михаил Андреевич, дозволил волоцким тяглым крестьянам принимать к себе монастырских серебреников Ферапонтова монастыря в течение всего года и с чрезвычайными льготами по уплате долгов (с. 221). Это не нравилось монастырю. Он жаловался князю на неудобства такого порядка и просил об отмене. Князь соизволил. Он подернил полетную грамоту и предписал монастырских серебреников принимать на один срок в году, о Юрьеве дне осеннем, и не иначе как по уплате ими серебра.

"И яз пожаловал игумена, Екима, и старца Мартемьяна и всю братью, и ты бы (путный боярин Федор Константинов) монастырских людей, серебреников, от Юрьева дни до Юрьева не принимал, а принимал бы еси серебреники о Юрьеве дни о осеннем, и которой пойдет о Юрьеве дни монастырских людей в твой путь, и он тогды и денги заплатит. А ту есми полетную подернил. А игумену есми и всей братьи от Юрьева дни до Юрьева дни из своих деревень серебреников пускать не велел, а велел есми им серебреников отпускать за две недели до Юрьева дни и неделю по Юрьеве дни. А которые будут вышли в монастырском серебре в твой путь, и они бы дело доделывали на то серебро, а в серебре бы ввели поруку (поручителей в верной уплате), а осень придет, и они бы и серебро заплатили. А прочет сию грамоту да отдай назад игумену Екиму, и старцу Мартемьяну и всей братьи" (АЭ. I. № 48.1).

Таким образом, для монастырских серебреников Ферапонтова монастыря уже в конце XV века, за сто лет до первого Судебника, установлен один срок перехода в Юрьев день, да и этим сроком можно пользоваться, заплатив долг, а задолженным нельзя отходить.

Нуждается в разъяснении выражение: "доделывать дело на то серебро". Здесь, конечно, разумеется серебро издельное. А потому крестьяне, ушедшие с монастырских земель без погашения своего долга, должны продолжать свои работы (вместо процентов) на монастырских землях до уплаты долга в назначенный срок.

Тому же князю принадлежит и другая грамота, в которой Юрьев день признан общим сроком для перехода не только серебреников, но и таких крестьян, которые землевладельцу ничего не были должны. Серебреники же, как и в первой грамоте, не уплатив серебра, не отходят. Грамота дана по жалобе Кириллова монастыря и составляет его привилегию.

"Бил ми челом отец мой, игумен Касьян, а сказывает, что у него отказываете людей монастырьских, серебреников, и половников, и рядовых людей, и юрьевских, а отказываете не о Юрьеве дни, иных о Рождестве Христове, а иных о Петрове дни. И вы бы так серебреников, и половников, и слободных людей (жителей льготных поселков, слобод) не отказывали, а отказывали серебреники и половники о Юрьеве дни, да и серебро заплатит; а после Юрьева дни отказа от серебреника нет, а коли серебро заплатит (на Юрьев день), тогда ему и отказ. А игумену есми серебреника после Юрьева дни пускати не велел. А кто сей моей грамоты ослушает, быти от меня в казни" (АЭ. I. № 48. II. 1450).

Тому же Кириллову монастырю дана такая же привилегия Великим князем Василием Васильевичем, подтвержденная потом и его сыном (там же, III).

Великий князь Василий Васильевич пошел и дальше. От него сохранились две грамоты, которыми он дает право Троице-Сергиеву монастырю вовсе не выпускать (старожильцев) крестьян из села Присек, Белозерского уезда, и из всех монастырских сел в Углицком уезде (АИ. I. № 59. 1455; АЭ. I. № 64. 1460, перепечатана в А. до юр.б. I. № 37). Таким образом, в половине XV века уже сделан первый опыт прикрепления крестьян, по челобитью монастыря, конечно. Хотя это и исключительные случаи, но они обнаруживают тенденцию землевладельцев и волю князей оказать ей поддержку.

Последняя ограничительная грамота из древнейших, до нас дошедших, принадлежит Великому князю Ивану Васильевичу. Она дана Кириллову монастырю. В ней идет речь только о серебрениках, она запрещает вывоз их без уплаты долга (АЭ. I. № 73).

Таких ограничительных грамот могло быть и много. Но сколько бы их ни было, они, установляя исключение из общего порядка, только подтверждают обычное право крестьянского перехода во всякие сроки и без уплаты долгов.

Несколько особое положение занимает грамота Великого князя Ивана Васильевича, относимая издателями ко времени от 1466 по 1478 гг. По жалобе Спиридония, игумена Троице-Сергиева монастыря, на то, что из монастырских Шухобальских сел крестьяне вышли "сей зимы о Сборе, великий князь приказывает вывезти этих крестьян да посадить их по старым местам, где кто жил, до Юрьева дни до осенняго" (АЭ. I. № 83). И в предшествующих грамотах Юрьев день, задолго до первого Судебника, является сроком, которым князья в отдельных случаях ограничивают крестьянский переход. Весьма вероятно, что такое ограничение последовало и для крестьян Шухобальских сел Троицкого монастыря. Но эта грамота имеет важное значение совершенно в другом отношении. Она содержит в себе чрезвычайно любопытное указание на случай возвращения на прежние места крестьян, ушедших до срока.

Этот порядок вещей в Московской Руси продолжается до издания Судебника 1497 г., в котором находим первое известное нам общее для всех крестьян ограничение перехода.

"О христианском отказе. А христианом отказыватися из волости (в волость) и с села в село один срок в году, за неделю до Юрьева дни осеннего (26 ноября) и неделю после Юрьева дни осеннего. Дворы пожилые платят в полех за двор рубль, а в лесех полтина. А которой христианин поживет за ким год да пойдет прочь, и он платит четверть двора; а два года поживет да пойдет прочь, и он пол двора платит; а три года поживет а пойдет прочь, и он платит три четверти двора; а четыре года поживет, и он весь двор платит".

Таково первое общее определение крестьянского перехода. Крестьянам для выхода дан двухнедельный срок, но и на этот срок переход не был свободен. Крестьянин должен был уплатить "пожилое" за пользование двором. Что это, новость или только оформленная старина? Прежде крестьянин обязывался сдать двор в исправности, но не платил за пользование двором. Возвращение двора в исправности могло, конечно, подавать повод к спорам и искам, справедливое решение которых было крайне затруднительно по затруднительности точно выяснить первоначальное состояние двора. Думаем, что для устранения этих споров и установлено пожилое. Составители Судебника отправлялись от той мысли, что нетвердый на своем участке крестьянин постоянно разрушает свой двор. Предполагается, что к исходу четвертого года такой крестьянин должен сделать его негодным к употреблению, а потому за четыре года с него и берут всю цену двора.

Случаи применения закона, однако, не вполне ясны. Как поступали с теми крестьянами, которые не получали готового двора, а сами его вновь строили, а через два-три года находили выгодным уйти?

Второй Судебник увеличивает размер пожилого:

"В поле за двор рубль да два алтына, а в лесе, где десять верст до хоромного лесу, за двор полтина да два алтына" (88).

Вдобавок к пожилому он установляет еще сбор в пользу землевладельца в размере двух алтын с каждого воза, на котором крестьянин увозил свою рухлядь. Это уже чистая новость: налог на крестьянскую зажиточность.

Кроме этого, в царском Судебнике, в разрешение возникавших, по всей вероятности, пререканий, сделаны еще следующие добавления:

"А пожилое имати с ворот (а не с каждых хором, как некоторые, вероятно, требовали). А за повоз (воз) имати з двора по два алтына, а опричь того на нем пошлин нет. А останется у котораго крестьянина хлеб в земли, и как тот хлеб пожнет, и он с того хлеба, или стоячего, даст боран два алтына (в пользу землевладельца). А по кои места была рожь в земли, и он подать цареву и великого князя платит со ржи. А боярского дела ему, за кем жил, не делати" (88).

Но ни первый, ни второй Судебник ничего не говорят о крестьянах-должниках и не повторяют прежде появлявшихся от времени до времени запрещений ухода должникам до уплаты долга. Надо полагать, что такие запрещения так и остались частными мерами, не перешедшими в общий закон. Серебреники могли уходить и после Судебников, не платя долга.

От второй половины XVI века до нас дошли жалобы волостных людей на то, что крестьян из их "черных деревень вывозят не по сроку, по вся дни, безпошлинно" (Доп. к АИ. № 56). Любопытно здесь указание на то, что установленные Судебниками пошлины брались и волостями. Но какие пошлины брали волостные крестьяне? Брали ли они пожилое и за повоз? На это трудно отвечать с полной решительностью. Но не может подлежать сомнению, что подать царя и великого князя со ржи бралась и волостными крестьянами. Писцовые книги конца XVI века (1580), говоря о выходе дворцовых крестьян, упоминают только уплату пошлины "у ржи". Это именно та подать царя и великого князя, о которой говорит второй Судебник. О пожилом же и повозе писцовые книги не говорят. Можно думать, что крестьяне, сидевшие на государевых землях, их и не платили.

Псковская судная грамота, установляя общие правила для перехода крестьян, значительно опередила московское законодательство. Псковские законодатели шли впереди московских если не на целое столетие, то по крайней мере на 70 лет (1397 - 1467).

Общий срок перехода в Псковской грамоте определен весьма близко к сроку Судебников:

"А которой государь захочет отрок дати своему изорнику, или огороднику, или кочетнику, ино отрок быти о Филипове заговейне (14 ноября). Також захочет изорник отречися с села, или огородник, или четник, ино томуж отроку быти, а иному отроку не быти, ни от государя, ни от изорника, ни от кочетника, ни от огородника".

Со стороны редакции статья эта составлена гораздо лучше соответствующей статьи Судебников. Она прямо и даже с особым ударением говорит как об отказе крестьян, так и об отказе господ крестьянам, и установляет для того и другого случая один срок. Московские Судебники говорят только о сроке крестьянского отказа. Можно поэтому думать, что московский землевладелец мог отказать своему крестьянину когда хотел. И формально это, действительно, так. Но мы сомневаемся, чтобы московское правительство именно преследовало такую цель. Оно принимало меры против вопиющих неудобств, а таким неудобством, с точки зрения правящего класса, был бессрочный выход крестьян. При редкости населения, при обилии пустых земель и неравномерном распределении повинностей крестьяне имели гораздо менее побуждений дорожить землевладельцем, чем землевладельцы дорожить крестьянами. В памятниках есть немало указаний на то, что крестьяне уходят бессрочно, что землевладельцы не выпускают крестьян даже в сроки; но чтобы они их разгоняли в сроки или без сроков, этого не видно. Если это иногда и случалось, это были случаи исключительные и едва ли частые.

Постановлений о "пожилом" и "повозе" в Псковской грамоте нет. Но в ней есть статья, регулирующая расчеты землевладельца и крестьянина в момент прекращения последним найма земли:

"А который изорник отречется у государя села или государь его отрьчеть, и государю взять у него все половину своего изорника, а изорник половину".

По буквальному смыслу статьи все имущество изорника, при уходе его, делится между ним и господином поровну. Дележ всего имущества пополам кажется нашим исследователям совершенно невероятным и потому они принимают здесь дележ поровну только последнего урожая. В доказательство правильности такого толкования одни (профессор Буданов) ссылаются на рассмотренную уже нами на с. 302 статью 42, другие (профессор Энгельман) на статью 87, предоставляющую изорнику право искать с господина своих движимостей.

Дележ всего имущества пополам и нам представляется маловероятным. Речь, действительно, может быть, идет о дележе только последнего урожая. К половникам такой способ расчета прекрасно применяется. Но разве в Пскове все были половники?

То, что не договорено Судебниками о крестьянах-должниках, ясно высказано Псковской грамотой: долг крестьянина не мешает его выходу; у землевладельца только иск об уплате долга (см. с. 299).

Итак, общие законодательные памятники конца XV и середины XVI века допускают крестьянский выход даже для крестьян-должников, но приурочивают его к одному определенному сроку.

Теперь возникает вопрос, каковы были последствия установления определенного срока для перехода? Имел господин иск о возвращении ушедшего не в срок крестьянина или только иск об убытках?

С некоторой подробностью, далеко, однако, не исчерпывающей дела, на этот вопрос отвечает Псковская грамота. Она предоставляет хозяину земли право искать с бежавшего изорника покруты своей.

"А которой изорник с села збежит за рубеж или инде где, а изорнич живот на сели останется, государю покрута имать на изорники. Ино государю у князя и у посадника взять пристав, да и старость губьских позвати и сторонних людей, да тот живот изорнич, пред приставы и сторонними людми, государю попродати да поимати за свою покруту. А чего недостанет, а потом времени явится изорник, ино государю доброволно искать остатка своего покруты" (76).

Статья не говорит о возвращении бежавшего. Даже в том случае, когда ушедший изорник вновь появится в месте его прежнего жительства, статья не говорит о водворении его на оставленном им участке, а только о дальнейшем взыскании покруты.

Судебники еще короче, они ничего не говорят о последствиях ухода крестьян до срока. Но, конечно, и они предполагают право господина искать убытки. Из этого молчания памятников можно ли заключить, что у господина не было иска о возврате не в срок ушедшего крестьянина?

Если крестьянин мог уйти только в известный срок, то, конечно, господин мог искать возвращения того, кто ушел до срока. Московские писцовые книги XVI века называют бежавшими тех крестьян, которые ушли без отказа и не заплатя пошлин (Т. II. С. 291 и след.). В этом смысле, конечно, и Псковская грамота говорит в ст. 76 о взыскании с бежавшего крестьянина покруты. Вышеприведенная грамота Ивана Васильевича (с. 319) дает и пример правительственного распоряжения

о возвращении на прежние места крестьян, ушедших до Юрьева дня. Другое такое же указание на практику возвращения на прежние места крестьян, ушедших не в срок, находим в указе царя Ивана Васильевича новгородским дьякам Ф.Б.Еремееву да К.Дубровскому в 1555 г. Помещики Вотской пятины жаловались царю, что соседи их развезли их крестьян "не по сроку, и без отказу, и безпошлинно". Царь велел дьякам обыскать, и если действительно окажется, что крестьяне развезены без сроку и без отказу, то "велеть им жить по нашему уложенью, по судебнику, до сроку и на помещика дела делать и доход давать" (Д. к АИ. I. №51. XVIII).

Итак, не подлежит сомнению, что землевладельцы жаловались на досрочный уход крестьян и получали указы о возвращении вышедших и вывезенных на прежние места, где они и должны были оставаться до ближайшего Юрьева дня по крайней мере.

Таково положение вопроса с точки зрения права. Но на практике пользование этим правом представляло очень мало удобств и можно думать, что землевладельцы обращались к нему весьма редко.

Рассмотрим дело на примерах. Крестьянин ушел в самую нужную рабочую пору. Допустим, что хозяин знает место его нового водворения и немедля предъявляет иск о возвращении. Дело легко может протянуться месяц, два и даже три. Какую пользу может иметь для землевладельца решение суда, хотя и благоприятное для него, но состоявшееся по прошествии уже горячей рабочей поры? Очевидно, для него выгоднее было предъявить один иск об убытках.

Но господин мог и не знать, куда съехал крестьянин. Если же он узнавал об этом по прошествии ближайшего Юрьева дня, то предъявление иска о возвращении и принципиально не могло быть соглашено с правом перехода в Юрьев день. В этом случае мог быть предъявлен только иск об убытках.

Допустим, что крестьянин ушел в декабре, иск о возвращении предъявлен тогда же, судебное решение состоялось в феврале или марте, еще до начала работ. Но кто же мешает крестьянину опять уйти в самую горячую рабочую пору? Ведь наказания за такой уход не положено, и за уход в декабре он наказан не был.

При таких условиях представляется весьма натуральным, что иски о возвращении без срока ушедших крестьян представляют исключение, а не правило. Вот один случай из нашей старой практики. В 1502 г. крестьянин Суздальского Евфимиева монастыря, проживая два года на монастырской земле, ушел с нее в день Рождества Богородицы. Монастырские власти удовольствовались получением с него пожилого за двор, полполтины, и засеяли брошенную им паренину рожью на монастырь. Крестьянин озлобился за взыскание с него пожилого и сжег деревню, в которой жил. И после этого монастырь предъявил к нему только иск об убытках в 9 рублей с полтиной (АЮ. № 10).

Такое положение дела дает возможность объяснить и особенности вышеприведенной статьи (76) Псковской грамоты. Она предусматривает случай появления бежавшего крестьянина в месте его прежнего жительства, но говорит только о взыскании убытков, а не о водворении его на прежнее место. Почему бы это? Водворение его на прежнее место представляется здесь очень легким. Бежавшего и разыскивать не нужно. Потому, думаем, что он мог явиться уже после того, как прошел Юрьев день. Этот случай, по всей вероятности, грамота и предусматривает. Предписывая же продажу всех движимостей бежавшего изорника, т.е. крестьянского инвентаря, статья и не предполагает даже возвращения его к прежней деятельности, по крайней мере в прежних условиях.

Эта непрактичность исков о возвращении ушедших до срока, может быть, и есть причина, почему о таком возвращении не говорят ни Псковская судная грамота, ни московские Судебники. Такие иски могут быть предъявлены, но закон о них не говорит. Они подразумеваются только.

Таково положение крестьян во второй половине XVI века.

Этот порядок продолжается до конца века. Только памятники последнего десятилетия начинают говорить об исках о возвращении бежавших крестьян на прежние места.

Вот древнейшее об этом распоряжение:

"Лета 7106, ноября в 24 день, царь и Великий князь Федор Иванович всея Русии указал и бояре приговорили: которые крестьяне из за бояр, и из за дворян, и из за приказных людей, и из за детей боярских, и из за всяких людей, из поместей и из вотчин, и из патриарховых, и из митрополичьих, и из владычних, и из монастырских вотчин выбежали до нынешняго 106 году за 5 лет, и на тех беглых крестьян в их побеге, и на тех помещиков и вотчинников, за кем они выбежав живут, тем помещиком, из за кого они выбежали, и патриаршьим, и митрополичьим, и владычным детем боярским, и монастырских сел прикащиком и служком давати суд и сыскивати на крепко всякими сыски, и по суду и по сыску тех беглых крестьян с женами и с детьми и со всеми животы возити назад, где кто жил" (АИ. I. № 22. III. 1597).

При чтении указов о беглых крестьянах конца XVI века необходимо прежде всего решить вопрос о том, кого они называют беглыми?

В половине XVI века беглыми называются крестьяне, которые ушли без отказа, не в срок и не уплатя пошлин; такой уход называется еще "безвестным", "сшол безвестно". Указы конца XVI века, установляющие право иска ушедших, называют их просто выбежавшими, без всяких определений. В памятниках XVII века вместо "выбежали" начинают иногда говорить просто "вышли". В 1645 г. дворяне и дети боярские всех городов били челом государю царю и Великому князю Алексею Михайловичу о беглых крестьянах; в этом челобитьи читаем:

"Которые де люди их и крестьяне выходят из за них за сильных людей: за бояр, и за окольничих, и за ближних; и государев де указ к отдаче тех их беглых крестьян - урочные годы десять лет; а они де по вся годы бывают на государевых службах, и в те урочные годы про тех своих беглых крестьян проведати не могут" (АЭ. IV. № 14).

Здесь все вышедшие названы беглыми, независимо от срока выхода и отказа. Такое понятие беглого крестьянина совершенно новое, оно имеет свой источник не в правилах Судебников о Юрьеве дне, а в отмене Юрьева дня.

Что Юрьев день был отменен в конце XVI века, это подтверждается и указами царя Бориса от 1601 и 1602 гг., которыми он восстановляет временно старое право перехода, но в известных только случаях.

В указе 1601 г. читаем:

"В нынешнем во 110 году великий государь, царь и Великий князь Борис Федорович всея Русии, и сын его, великий государь царевич, князь Федор Борисович, всея Русии, пожаловали во всем своем государстве от налога и продаж велели крестьяном давати выход. А отказывати и возити крестиян дворяном..., и жилцом..., и детям боярским... (и т.д., идет перечисление лиц, которым дозволено возить за себя крестьян). А срок крестьянам отказывати и возити Юрьев день осеннего, да после Юрьева дни две недели..." (АЭ. И. № 20).

Ясно, Юрьева дня уже нет, а вместе с тем нет и выхода крестьян. Вот почему все вышедшие с конца XVI века и называются беглыми. В 1601 г. царь Борис восстановил на один год выход. Но не для всех, а только для крестьян мелких чинов, не выше дворян. Для крестьян высших чинов, для духовенства, для дворцовых и черных волостей и в 1601 г. выхода нет. Для чего сделано такое различение между мелкими чинами от дворян до конюхов, с одной стороны, и высшими чинами - с другой, совершенно понятно. Выход дан - "от налога и продаж". Отменой Юрьева дня, как и естественно, мелкие владельцы немедленно воспользовались для увеличения крестьянских повинностей. Чтобы помочь крестьянам этих мелких владельцев, им и дано право выхода. Но чтобы они не ушли все к богатым владельцам, за которыми жить было легче, указ дозволяет вывозить крестьян только мелким чинам между собой. На крупных владельцев право отказывать и вывозить крестьян не было распространено. В 1602 г. этот указ был повторен (там же, № 23).

Итак, не может подлежать никакому сомнению, что в конце XVI века последовало общее распоряжение, отменившее крестьянский выход. Естественным последствием такого распоряжения явились иски о беглых и указы, определяющие сроки вчинания таких исков.

Согласно вышеприведенному указу от 1597 г. для предъявления таких исков давался пятилетний срок. Если в течение этого срока иск о возвращении предъявлен не был, крестьянин тем самым освобождался от обязанности возвратиться на землю, которую самовольно оставил.

Но уголовной кары и при отмене Юрьева дня не было установлено, и незаконный выход крестьян все еще не наказывался.

Самый указ, которым крестьяне были лишены своей исконной свободы, до нас не дошел.

Некоторые исследователи (Татищев, Костомаров, Чичерин, Беляев) думают, что прикрепление последовало в 1592 или 1593 г. Они основывают свое мнение на словах вышеприведенного указа от 1597 г. Этим указом предоставляется право искать крестьян, бежавших 5 лет тому назад. Из этого заключают, что прикрепление последовало 5 лет ранее указа 1597 г., т.е. в 1592 г.

Но при этом не обращают должного внимания на слова указа, которые непосредственно следуют за вышеприведенными:

"А которые крестьяне выбежали до нынешняго 106 г. (1597) лет за шесть, и за семь, и за десять, и болши, а те помещики и вотчинники, из за кого они выбежали, и патриаршьи, и митрополичьи, и владычни дети боярские, и монастырских вотчин приказщики, и служки на тех своих беглых крестьян в их побеге, и на тех помещиков и на вотчинников, за кем они, из за них выбежав, живут, до нынешняго 106 году, лет за шесть, и за семь, и за десять, и больши государю царю и Великому князю Федору Ивановичу всея Русии не бивали челом, и государь царь и Великий князь Федор Иванович всея Русии указал и по государеву цареву и Великаго князя Федора Ивановича всея Русии указу бояре приговорили на тех беглых крестьян в их побеге и на тех помещиков и на вотчинников, за кем они выбежав живут, суда не давати, и назад их, где кто жил, не вывозити".

Отсюда следует, что можно было бить челом и о возвращении бежавших за 6, за 7, за 10 и более лет до 1597 г., но только своевременно.

Указ о прикреплении, значит, последовал ранее 1592 г. О бежавших до 1597 г. за 6, за 7, за 10 и более лет следовало бить челом тоже в пятилетний срок, и суд был бы дан. Мы не сделаем большой ошибки, если под "более" будем разуметь еще два года, итого получится 12 лет. Следовательно, можно было бить челом о возвращении бежавших крестьян уже в 1585 - 1586 гг. В какой срок надо было подавать тогда челобитья, в указе не сказано. Но это молчание наводит на мысль, что срок был тот же, т.е. пятилетний. Таким образом, общее прикрепление крестьян надо относить к первому или второму году царствования Федора Ивановича (1584 - 1585).

Прикрепление конца XVI века не было, однако, полным и безусловным. Беглых рабов можно было исстари отыскивать без срока, беглых же крестьян - только в течение известного срока, который получил в наших памятниках наименование "урочных или указных лет". Если крестьянин умел укрыться от господина в течение урочных лет, то не подлежал уже более возвращению.

Эти урочные годы, натурально, не нравились землевладельцам; они должны были стремиться сперва к увеличению их числа, а потом и к предоставлению им права искать крестьян бессрочно.

Древнейшее из дошедших до нас указаний о расширении пятилетнего срока находим в жалованной грамоте Троице-Сергиевому монастырю. В 1614 - 1615 гг. ему было предоставлено право искать своих крестьян, ушедших за 9 и даже за 11 лет тому назад (АЭ. III. № 66).

В 1642 г. десятилетний срок объявлен общим сроком давности для исков о вышедших крестьянах; для исков же крестьян, вывезенных насильно, был дан еще более долгий срок, 15-летний (АИ. III. С. 111). Указ 1642 г. говорит, что 10-летний срок назначается согласно "прежнему государеву указу". Этот прежний указ также не дошел до нас, как и первый указ о прикреплении.

Раз московские государи стали на стороне землевладельцев, дело не могло остановиться на десятилетней давности. Они продолжают получать жалобы на уход крестьян. Мы привели выше такие жалобы из писцового наказа 1646 г. Дворяне и дети боярские заключают свои претензии таким челобитьем:

"И государь бы их пожаловал, велел к отдаче беглых крестьян урочныя лета отставить; и пожаловал бы государь, велел их беглых крестьян отдавать им по писцовым книгам и по выписям, как они тех своих беглых крестьян проведают, а не в урочные лета".

Результатом такого челобитья является полная отмена урочных лет. С этою целью и был составлен писцовый наказ 1646 г., в котором изложены правила новой переписи крестьян, имевшей произойти в том же году. В этом наказе читаем:

"А как крестьян, и бобылей, и дворы их перепишут, и по тем переписным книгам крестьяне, и бобыли, и их дети, и братья, и племянники будут крепки и без урочных лет".

Что же мешало до сих пор крестьянской крепости? Не вольный переход, и не Юрьев день, которых уже давным-давно нет, а урочные годы. Они и отменяются.

Писцовый наказ 1646 г. распространяет прикрепление на детей, братьев и племянников записанных за кем-либо крестьян, то есть на всех родственников, которые живут в одном дворе с домохозяином.

Есть основание думать, что это новость, свидетельствующая о том, что московское правительство с течением времени идет все далее и далее по пути закрепощения. Из памятников начала XVII века узнаем, что несвободны были только домохозяева. Сын же от отца, брат от брата и племянник от дяди могли уходить и снимать земли в новых местах (АЭ. П. № 133. 1609).

Таким образом, и после первых указов о прикреплении конца XVI века оставались еще вольные люди, которые по старине были свободны селиться где хотели. Этим и объясняется тот факт, что долго еще после прикрепления царские грамоты продолжают предоставлять право перезывать во крестьяне вольных людей и дают им льготы (Доп. к АИ. I. №141. 1597; АЭ. П. № 133. 1609; III. №№ 217, 265. 1632 - 1637; АИ. III. №211. 1640).

Эти поселения вольных крестьян на владельческих и тяглых землях после указов о прикреплении делались на тех же основаниях, как и до прикрепления. Крестьяне садились по порядным, которые писались по старым образцам (АЮ. 189, 191, 193, 194. 1599 - 1626). Но новый порядок должен был отразиться и на порядных. От XVII века к нам дошли две порядные, в которых отрицается уже переход.

Петр Никитин, государев бобылек, пришлый человек, порядился в 1634 г. жить в монастырской вотчине во крестьянах и в конце порядной, после обыкновенных условий о размере участка, льготах, подмоге и пр. говорит:

"А будет яз, Петр, Пречистые Богородицы Тихвина монастыря у игумена, Герасима, с братьею не учну жити во крестьянех и в послушании во всем, государева тягла по волостному розрубу тянута и монастырские страды и сделья всякого с протчими крестьяны не учну делати, или учну у собя какое воровство и питье хмелное на продажу держати, и хором старых не учну постраивати и новых ставити, или учну на сторону в иную монастыршину и бояршину, или куды нибуди рядитца, и Пречистые Богородицы Тихвина монастыря игумену, Герасиму, с братьею волно меня, Петра, отовсюду к себе взяти, и что учинитца убытка и во-локиды игумену Герасиму с братьею взяти на мне, на Петри, по сей рядной записи, все сполна..." (АЮ. № 196. III).

Другой крестьянин, Галахтион Кондратьев Роспута, тоже бестяглый, гулящий человек, в конце порядной, заключенной в 1647 г., пишет:

"И мне из за государей своих... не выходить..., во крестьяне и в бобыли ни за кого не рядитца и не задаватца. А не учну я, Галахтион, за государи своими жити во крестьянех на своем крестьянском участке, и государем моим за свою подмогу взять 5 рублев, а впредь таки я, Галахтионко, на том своем участке во крестьянстве и им... крестьянин" (Арх. ист. и практ. св. 1859. И. С.94).

В прекрасном собрании "Актов тяглого населения" г-на Дьяконова можно найти еще целый ряд порядных во крестьянство, написанных в первой половине XVII века. Все они содержат в себе неизбежную прибавку: "Не уйти, не сбежать, ни за кого не заложиться". В некоторых встречается, кроме того, условие уплаты неустойки за уход. Крестьянин обязывается, в случае ухода, уплатить столько-то рублей "заставы", а в других - покрыть убытки, причиненные его уходом, и в обоих случаях - жить по-прежнему в крестьянах. Встречается и условие о подмоге деньгами, хлебом, скотом; но с таким различием от старины: если крестьянин уйдет, подмога возвращается, а крестьянин все-таки остается крестьянином за тем же господином.

Документы этого рода в тексте и подписях называются порядными записями и просто записями.

Понятно, однако, что порядные XVII века остаток старины, факт переживания, не более. Они не соответствуют новому строю жизни, а потому Уложение и вводит иной способ поступления в крестьянство: записку в крестьяне в Поместном приказе. Поместный приказ, получив заявление о желании кого-либо поступить в крестьянство, производит исследование о том, что за люди, желающие поступить в крестьянство, действительно ли они вольные, и если они таковыми окажутся, делает определение об отдаче их в крестьяне. Порядные с этого времени более не нужны. Записка в крестьяне делает вечным крестьянином и без особого на то условия порядной.

"А будет к кому в вотчину и в поместье придут какие люди и скажутся, что они вольные, и похотят те люди за ними жити во крестьянех.,.. приводити их того же году к записке: в Москве в Поместный приказ, а казанцом... в Казань... А в Поместном приказе и в городех воеводам таких вольных людей по тому же роспрашивати и речи их записывати подлинно. Да будет те люди, которых приведут к записке, доведутся по их роспросным речам отдати во крестьянство тем людем, кто их к записке приведет, и тем людем, кому они отданы будут во крестьянство, велети тех людей к роспросным речам, во взятье, руки прикладывати" (Х1. 20; ср. 21).

Поместный приказ и другие, приравненные к нему в этом отношении учреждения, удостоверившись, что желающий поступить в крестьяне действительно вольный человек, делают определение об отдаче его землевладельцу, который в получении крестьянина расписывается.

После того как Уложение установило этот новый порядок поступления в крестьяне, порядные потеряли всякий смысл, ибо крестьян надо было держать не по порядным, а по записям в особые книги, которые велись в Москве - в Поместном приказе, а в городах - у воевод. Тем не менее порядные пишутся и после Уложения, и не только в указанной форме с обязательством не уходить, но и в совершенно новой - на срок: крестьяне снимают землю на 10 лет; в течение этого времени они обязуются платить с нанятого участка все государевы подати и нести все земские расходы (Акт. тяг. н. I. №№ 59, 69. 1664 - 1689).

Возникает вопрос, какое значение имели такие порядные? Могли крестьяне, по истечении условленного срока, уйти? Полагаем, что да. В это время крестьянин делался вечным работником по особой записи в правительственных учреждениях. Крестьянин, снявший землю на срок, в крестьяне у воеводы не записывался, потому что он не бил об этом челом; в писцовых книгах, надо думать, он тоже не записывался крестьянином этого землевладельца; а потому у землевладельца, по истечении срока, не было в руках никаких крепостей для удержания за собой срочного съемщика земли, и он мог уйти.

Но эти новые опыты сохранения крестьянской свободы были, конечно, явлениями редкими и исключительными. Порядные этого рода должны были замениться сделками о найме земли. В большинстве же случаев вольным людям приходилось "записываться" в крестьяне по Уложению. Уложение говорит, кто за кем "похочет жить в крестьянах". Жить за кем-либо в крестьянах значит теперь быть вечным на него работником. Как это захотеть быть вечно чьим-либо работником? Прежде вольные люди поступали даже в вечные холопы, но ведь за деньги, а не даром. Неужели в вечные крестьяне вольные люди отдавались даром? Конечно, нет. Они тоже продавались. Но для этого не было установлено никаких форм. Уложение говорит об одной записке желающих и ничего больше. Крестьянин XVII века не холоп и не кабальный, а потому он не может продать себя ни по полной грамоте, ни по докладной, ни по служилой кабале. Надо было выдумать какое-либо новое средство продажи себя в крестьяне. Московские площадные подьячие, которые писали всякие акты, оказались на высоте положения: они выдумали средство, которое совершенно удовлетворило и вольных людей, желавших продаться в крестьяне, и господ, которые давали им за записку в крестьяне деньги. Это ссудные записи. Крестьянин записывался в крестьяне за известным господином, согласно Уложению, а кроме того, выдавал ему ссудную запись, в которой говорил:

"Я, такой-то, взял у такого-то ссуды столько-то рублей и с тою ссудою обязываюсь жить у него в крестьянах или бобылях и ни кому не отходить и ни за кого не рядиться; а если уйду, волен он взыскать с меня ту ссуду, а меня снова взять в крестьяне".

В некоторых записях продажа себя за ссуду выражалась еще ясней. Киприян Володимиров пишет:

"А взяли мы, Киприянко с женою и с детьми, у строителя Федоровскаго монастыря с братией на ссуду и на всякий крестьянский завод 50 рублей денег инам за те денги жить во крестьянстве за тем монастырем вечно" (Акты тяг. нас. I. 62).

Уложение предписывает записывать "распросныя речи" тех людей, которых кто-либо приводит для записки за собой в крестьяне. В "Актах юридических" (№ 203. 1678) напечатаны две ссудных записи и приклеенные к ним "распросныя речи". В одном из этих документов Конашка Юрьев бьет челом в бобыльство Пречистыя Богородицы за Тихвин монастырь, но обязывается работать, как и прочие крестьяне. Это тот же крестьянин. Мы имеем здесь наглядный пример того, как во второй половине XVII века исполнялось предписание Уложения о записке в крестьяне. Оно легко соединялось с получением ссуды и выдачей ссудной записи. Конашка Юрьев в распросных речах говорит, что ссудную запись он дал на себя добровольно. Ссудная запись, таким образом, предшествует записке в крестьяне. Вольный человек прежде продается, а потом уже записывается в крестьяне за известным лицом, на основании распросных речей и согласно Уложению.

Нам известные ссудные записи второй половины XVII века в тексте и подписях никогда не называются порядными, а всегда ссудными. И это понятно, так как они и по содержанию существенно отличаются от порядных. Старые крестьянские порядные суть договоры найма земли. В них всегда определялось, сколько земли и где именно снимает крестьянин. В этих порядных господин предоставлял в пользование крестьянина известное количество земли, а крестьянин обязывался за это к известным выдачам деньгами и хлебом, а иногда и работами. В ссудных записях вольный человек берет деньги, а не землю. Он обязывается жить крестьянином или бобылем, где ему прикажут; даже деревня, где ему придется жить, не всегда называется.

Но и название "ссудная запись" не очень точно. Крестьянин получал не ссуду, которую должен был бы возвратить, а цену своей свободы. Она взыскивалась с него только в случае ухода; но, уплатив взятую ссуду, он не приобретал свободы, а вечно оставался крестьянином того же господина. Это не взыскание долга, а наказание за уход.

Площадные подьячие не нашли возможным придумать название более подходящее. И это нелегко было сделать. То, что они назвали ссудной записью, нельзя было назвать купчей, хотя по существу это было бы и верно. Нельзя потому, что по Уложению вольные люди не продаются в крестьяне, а только записываются в это состояние. То, что подьячие придумали, совершенно достигало цели, а потому и вошло во всеобщее употребление. Вольный человек получал свою цену вперед, до записки, а господин был уверен, что выданные им деньги не пропадут, хотя бы крестьянин раздумал и не пошел к записке*.

______________________

* Я очень благодарен профессору Милюкову: он остановил мое внимание на ссудных записях второй половины XVII века. В его прекрасном труде по финансовой истории Московского государства, чрезвычайно метко и остроумно озаглавленном "Спорные вопросы", по поводу ссудных записей напечатано: "Форма договора, обозначаемая этим именем, вообще слишком мало обратила на себя внимание наших историков юристов. Еще недавно незнакомство с ней ввело в некоторые недоразумения проф. Сергеевича" (85).
Совершенно верно. В 1890 г. я знал только две таких ссудных записи, напечатанных в "Акт. юр." № 203. Значение их было для меня неясно, и я не знал, какое отвести им место в ряду других документов, относящихся до крестьян, а потому и ничего не сказал о них. Прекрасный сборник г-на Дьяконова разъяснил мне все, что до того времени было неясно. В нем я нашел до 20 таких записей, и все они относятся ко времени после Уложения. Для меня стало ясно, что эти записи не древность, а совершенно новое явление, вызванное статьей Уложения о новом порядке поступления в крестьяне. Этим записям нашлось определенное место в древностях нашего права, и я говорю теперь о них.
Но не могу согласиться с почтенным автором, что мое незнакомство с записями ввело меня в некоторые недоразумения. Все, что мною было сказано в первом издании сего тома о порядных, подмоге и крестьянских займах, и теперь считаю верным. Крестьянский заем не составляет необходимой части порядной, это особый акт, который, обыкновенно, пишется особо. Ссудные же записи второй половины XVII века не порядные и не займы, а акты продажи себя в крестьяне. Это совершенная новость и очень любопытная в том отношении, что свидетельствует о чрезвычайной изобретательности наших площадных юристов XVII века. Они очень умели приспособляться к требованиям жизни и находить для них подходящие формы.

______________________

Здесь оканчивается изложение юридических древностей, относящихся до крестьянского быта. С великого дня 19 февраля 1861 г. порядки Уложения царя Алексея Михайловича тоже начинают переходить в древность, но это будет древность второго наслоения. Мы приведем из нее некоторые черты только для того, чтобы рельефнее оттенить древность исконную, свободную.

В старину крестьянин мог иметь поземельную собственность, владеть дворами и лавками в городах, торговать, занимать деньги и другим давать взаймы, и никакие указы ему этого не воспрещали.

С прикреплением крестьян многое должно было измениться. Этого требовала логика вещей, от которой нельзя уйти.

Прикрепление провело резкую границу между тяглыми государевыми крестьянами и владельческими. Была разница и прежде, но свобода ее сглаживала. Теперь же образовались два различных состояния.

Владельческие крестьяне вечно и потомственно принадлежат землевладельцам. Они обязаны работать на них. С прекращением выхода работы и повинности назначаются по усмотрению господина. Он же и единственный судья крестьянской исполнительности и усердия.

Это новое положение должно было отразиться и в законах.

Крестьяне, крепкие земле, натурально, продаются с землей. Это само собой разумеется. Уложение косвенно упоминает о совершающейся продаже крестьян (XI. 7).

Владельческим крестьянам не могло быть оставлено право обязываться ростовыми кабалами, так как, в случае несостоятельности крестьянина, такие обязательства могли бы повести к столкновению двух прав: права на крестьянина по кабалам и жилым записям и права на него по писцовым книгам:

"А будет чьи крестьяне и бобыли учнут у кого наймоватися в работу... А тем людем, у кого они в работу наймутся, жилых и ссудных записей и служилых кабал на них не имати и ни чим их себе не крепити; и как от них те наймиты отработаются, и им отпущати их от себя безо всякаго задержания" (XI. 32).

Статья, согласно духу Уложения, имеет казуистический характер; но цель ее - противодействовать закреплению за кем-либо владельческих крестьян, а потому крестьяне вообще не могли обязываться кабалами, а не при найме только в услуги, о чем идет речь в статье.

Но сами крестьяне могли давать деньги взаймы и даже под залоги недвижимостей (XIX. 16).

Владение городскими дворами и лавками также должно быть им запрещено, ибо жизнь в городах для торговли не соединима с обязанностями к господину и ведет к невыгодной для государевых тяглых людей конкуренции:

"А которые боярские и иных чинов люди и крестьяне на Москве и по городам покупили себе и в заклады поймали тяглые дворы, и лавки, и анбары, и погребы каменные, и соляные варницы, и торгуют всякими товары; и тем боярским, и иных чинов людем и крестьяном те тяглые дворы, и лавки, и погребы, и анбары, и варницы продати тяглым торговым и посадским людем, а им теми дворами, и лавками, и погребами, и амбары, и варницами впредь не владети, и впредь ни чьим людем и крестьяном, опричь государевых торговых посадских людей, тяглых дворов, и лавок, и погребов, и анбаров, и варниц ни у кого не покупати" (XIX. 15. Ср. 9 и 16).

Владельческие крестьяне могут, однако, торговать всякими товарами, но только с возов и стругов (XIX. 17).

Закрепощение, начавшееся с конца XVI века, делает у нас чрезвычайно быстрые успехи. Уложение совсем забыло, что крестьянин имеет свою собственность, и приказывает истцовы иски править на крестьянах должников-господ:

"А которые люди учнут на правеже отстаиватися, а окупитися им будет чем, и у них велети, после указнаго месяца, ценити дворы и животы, и отдавати в истцов иск, или истцов иск велети за них правити в поместьях их и в вотчинах на людех их и на крестьянех" (X. 262. Ср. 122).

Уложение подмечает любопытный факт, что за крестьян своих ищут и отвечают землевладельцы. Этот порядок мог возникнуть задолго до прикрепления. При свободе перехода крестьян он, конечно, имел значение покровительства им и защиты со стороны землевладельца. Уложение, установляя те же сроки для предъявления исков к крестьянам, какие существуют для исков к дворянам, обращает эту старую практику, имевшую в своем основании всякий раз согласие крестьянина, в общее правило и незаметно устраняет крестьян от личного участия в суде:

"А на пашенных на всяких людей в управных делех суд давати на те же сроки, на которые сроки указано будет суд давати на дворян и на детей боярских по тому, что за крестьян своих ищут и отвечают они же дворяне и дети боярские во всяких делех, кроме татьбы, и разбою, и поличного, и смертных убийств" (XIII. 7).

Наконец, Уложение запрещает всякие жалобы крестьян на господ. Оно допускает только доносы в государственных преступлениях.

"А будет учнут извещати про государское здоровье или какое изменное дело чьи люди на тех, у кого они служат, или крестьяне, за кем они живут во крестьянех, а в том деле ни чем их не уличат, и тому их извету не верити, и учиня им жестокое наказание, бив кнутом нещадно, отдати тем, чьи они люди и крестьяне. А опричь тех великих дел, ни в каких делех таким изветчикам не верить" (П. 13).

Хотя Уложение и отличает еще владельческих крестьян от холопов, но оно содержит уже в себе все необходимые элементы, из которых должно было развиться самое строгое крепостное право.

О хозяйственном положении крестьян, об отношении их к землевладельцам, о их повинностях и порядке собственного их землепользования я буду говорить в III т. в отделе, посвященном древностям землевладения, там же идет речь и о крестьянах-своеземцах; а теперь остановлюсь на литературе и отмечу существующие в ней разногласия по некоторым затронутым нами вопросам о крестьянах. Всего более сомнений возбуждает вопрос о том, на каких землях сидели волостные крестьяне, на своих или на княжеских?

С величайшею осторожностью отнесся к этому вопросу профессор Рейц. "Могли ли крестьяне приобретать земли?" - спрашивает он и отвечает: "Этого нельзя ни утверждать, ни отрицать решительно".

"Но вероятно, - продолжает он далее, - различное происхождение крестьян породило различные права" (§ 38). В примечании же к этому месту говорит: "Если принять в рассуждение право жителей в вольных городах, то еще вероятнее становится владение поселян землею. Самое запрещение покупать земли черных людей (это уже в московских уделах) едва ли не показывает, что земли сии принадлежат им в собственность".

Переходя к XVI веку, Рейц говорит: "По одной статье Судебника (84) можно подумать, что крестьяне упоминаются там как владельцы земли. По крайней мере закон гласит, что они независимо могли отыскивать права свои и взаимно защищать друг друга против дворян. Можно ли было человеку, который только пользовался казенной землей, поручить защищение ее от притязаний и исков частных лиц? Но что здесь дело идет о собственности, это видно еще и из того, что обращалось особенное внимание на перестановку межей, ст. 87" (§ 100).

При всей осторожности своих выводов Рейц склоняется в пользу мнения, что крестьяне были собственники земли.

Мысль его нашла сторонников в лице Беляева, г-жи Ефименко, Владимирского-Буданова. В пользу противоположного мнения, по которому крестьяне являются не собственниками, а только владельцами, собственник же всех волостных земель есть князь, высказались: Лакиер, Неволин, Соловьев, Чичерин.

У Лакиера не только черные волости, но и все государство есть предмет княжеской собственности (О вотчинах и поместьях. С. 67 и след.). Неволин хотя и признает, что черные люди владеют вечно и потомственно черными землями, но право собственности, по его мнению, не у них, а у князя. По Соловьеву, в XVI веке в Московском государстве не было земледельцев-землевладельцев; владели землей только государство, церковь и служилые люди. У профессора Чичерина все земли принадлежат князю по праву завоевания. На некоторых из этих мнений мы остановимся подробнее в III т. "Древностей".

Другое не менее крупное разногласие существует по вопросу о порядке возникновения крестьянской неволи.

Еще со времен Татищева установилось мнение, что крестьяне лишены свободы перехода особым указом, последовавшим в конце XVI века. До половины текущего столетия в этом никто и не сомневался. В 1858 г. Погодин напечатал в "Русской беседе" (IV) статью под заглавием "Должно ли считать Бориса основателем крепостного права?" В этой статье автор проводит такую мысль: никакого общего правительственного распоряжения об отмене Юрьева дня издано не было; в установлении крепостного права виновны обстоятельства, а не Борис; это дело практики, обычаев и частных правительственных распоряжений. Статья была написана в то время, когда по лицу Русской земли понеслись "новые веяния". Коснулись они и старожила московского, знатока и любителя старины. Под их неотразимым влиянием закрепощение крестьян представилось ему черным пятном на светлом фоне московской жизни, и он решил смыть это пятно. В результате его исследования оказалось, что в лишении крестьян свободы решительно никто не виноват. Аргументы почтенного историка вызвали серьезные возражения со стороны Костомарова (Арх. ист. и практ. свед. 1859. Кн. 2) и никого, кажется, не убедили.

Но мысль Погодина не прошла бесследно. Недавно она возродилась вновь, благодаря профессору Ключевскому, который обставил ее и новыми доказательствами (Происхождение крепостного права в России //Рус. мысль. 1885. Август и октябрь). Автор, как и его маститый предшественник, нисколько не сомневается, что крепостное право не было создано правительством, не было навязано народу законодательством (Окт. 28). Источник его иной. "Оно явилось, - говорит он, - юридическим отверждением мысли, последовательно развившейся из кабального права посредством приложения условий служилой кабалы к издельному крестьянству" (там же). И в другом месте: "Крепостное право на крестьянский труд развивалось из принципа долгового холопства... Ссуда поставила издельное крестьянство под действие начал долгового холопства" (Окт. 34). Наконец: "Вопрос о происхождении крепостного права есть вопрос о том, что такое было крепостное холопство в древней России и как это право привилось к крестьянству" (Авг. 10).

Мысль автора не очень ясна и выражена слишком мудрено. Постараюсь формулировать ее проще. Крепостное право явилось вследствие применения к крестьянам-должникам правил о долговом холопстве. "С половины же XVI века, - говорит автор, - ссуда почти общее условие крестьянских договоров" (Окт. 45). Таким образом, все крестьяне - должники: господа применяют к ним условия служилой кабалы, и крестьяне становятся вследствие этого крепостными. Кажется, именно такова мысль профессора Ключевского.

Вместе с этим и весь вопрос о крепостном праве получает у него новую постановку. До сих пор все думали, что крестьяне были прикреплены к земле. Профессор Ключевский утверждает, что крестьяне прикреплены к своему званию и лицу владельца, но не к земле (Окт. 21). Если к крестьянам были применены правила служилой кабалы, то, конечно, они прикреплены к лицу господина, как и кабальные. Но весь вопрос в том и состоит, были ли применены к крестьянам правила служилой кабалы?

Утверждение почтенного автора, что к крестьянам были применены правила служилой кабалы, представляется нам несколько рискованным. Что такое служилая кабала? Служилая кабала есть договор, заключенный между двумя лицами (см. с. 154 и след.). Теперь спрашивается, состоит крестьянин в таком договоре с господином или нет? Если состоит, то он уже не свободный крестьянин, а кабальный холоп; если не состоит, то к нему условий кабального холопства и применить нельзя. Это ясно, как день. По служилой кабале можно судом возвратить бежавшего холопа, ибо он обязался за рост служить во дворе кредитора; крестьянина по порядной возвратить нельзя, ибо у него есть право выхода, которым он и может пользоваться с соблюдением предписанных законом условий.

Почтенный автор, конечно, знает это коренное различие служилых кабал и крестьянских порядных. Но, может быть, существуют особые указы, которые распространили на крестьян последствия, вытекающие из служилых кабал. Великие князья московские все могут, они могут и крестьян, занявших деньги в рост, приравнять к кабальным холопам, хотя бы эти крестьяне и не дали на себя служилых кабал.

Но таких указов нет. Совершенно наоборот, княжеские указы проводят резкую границу между кабальными холопами и крестьянами, хотя бы эти последние и заняли деньги в рост.

Первое различие между служилыми и ростовыми кабалами установлено Судебником 1550 г. По служилым кабалам должник обязывается за рост служить; отсюда кабальное холопство (78). По ростовым он платит проценты, но не состоит ни в какой личной зависимости от кредитора. Наоборот, всякая личная зависимость воспрещается под страхом весьма тяжелых последствий (см. ст. 82, приведенную на с. 156).

Царский Судебник отнимает, таким образом, всякую возможность распространить на ростовых должников личную зависимость, в которой находились кабальные холопы.

Землевладельцы не могли же не знать этой разницы. Да и забыть ее нельзя было, так как она напоминалась им ежедневной практикой. Если чьи-либо люди (т.е. холопы, а в том числе и кабальные) участвовали в татьбах, грабежах и разбоях, то убытки за них платили господа; если же участвовали крестьяне, господа за них не платили, взыскание падало на собственные животы крестьянина (АЭ. I. № 330. 1586).

От 1606 г. мы имеем боярский приговор о беглых крестьянах. Крестьяне в этом приговоре постоянно противополагаются холопам. Приведем одну выдержку:

"А которые крестьяне, в голодные лета, во 110 и во 111 и в 112 году, пришли в холопи к своим или к сторонним помещикам и вотчинникам, и кабалы служилыя на себя подавали, а старые их помещики или вотчинники учнут их вытягивать из холопства по крестьянству, и того сыскивати на крепко. Будет сшел от бедности и животов у него не было ничего, и тем исцам отказывати: в голодные лета тот помещик или вотчинник прокормить его не умел, а собою он прокормитись не в мочь, и от бедности, не хотя голодною смертию умереть, бил челом в холопи, а тот его принял, в голодные годы прокормил и себя истощил, проча себе; и ныне того крестьянина из холопства во крестьяне не отдавати, а быти ему у того, кто его голодные лета прокормил, а не от самые бы нужи в холопи он не пошел" (АЭ. II. № 40).

Автор утверждает, что во второй половине XVI века крестьянское право выхода замирает уже само собой без законодательной отмены (Окт. 11). Во второй половине XVI века совершилось, следовательно, "приложение условий служилой кабалы к издельному крестьянству". Факт такой всеобщей важности не мог же пройти незамеченным московскими правителями и не оставить следа в их указах. Надо ожидать, что Уложение забывает, наконец, разницу между кабальными холопами и крестьянами и тоже начинает их смешивать, как это делает наш почтенный автор.

И тут наши ожидания не оправдываются. Уложение решительно различает кабальных холопов и крестьян.

Оно воспрещает брать на своих крестьян служилые кабалы и даже угрожает за это наказанием, что государь укажет (XX. 113). Не ясно ли, что это два совершенно разных состояния?

Согласно с этим способы установления крестьянства и кабального холопства и по Уложению разные. Кабальные холопы по-старому дают на себя служилые кабалы, а крестьяне записываются Поместным приказом во крестьянство. Последствия тоже разные. Крестьянин, записанный за господином, по его смерти крепок сыну его; кабальный же по смерти господина получает свободу, а к сыну его не переходит.

Уложение еще не называет крестьян крепостными:

"А от кого збежат кабальные, и иные крепостные девки и вдовы, и крестьянские дочери, и выдут замуж украйных городов за служилых людей; и за тех дворовых беглых вдов и девок... имати выводу за вдову и за девку по 50 рублей за человека: а за крестьянскую дочь, девку или вдову по 10 рублев" (XX. 27).

Крепостные - это холопы кабальные, полные, докладные, старинные; они же дворовые; им противополагаются - крестьяне. И цена вознаграждения разная: за крепостных в пять раз более, чем за крестьян.

Никакого, следовательно, выражаясь фигурным языком г-на Ключевского, "юридического отверждения мысли, последовательно развившейся из кабального права посредством приложения условий служилой кабалы к издельному крестьянству", не произошло. А потому вопрос о происхождении крепостного права, несмотря на сильную поддержку, оказанную профессором Ключевским своему отдаленному предшественнику по кафедре, остается в том же положении, в каком находился и до появления в свет статьи Погодина.

Мысль о связи крестьян-должников с кабальными холопами - не новая в нашей литературе. Она высказана еще Беляевым, но лишь в виде предположения, из которого он не делает никаких дальнейших выводов. "Таковые крестьяне, - говорит он о крестьянах-должниках, - по грамотам назывались серебрянниками и жили, кажется, на том же положении, как и кабальные люди, и, не выплатив ссуды, не могли оставить господина ни в какой срок...." (38).

В 1898 г. появилась новая обработка вопроса о прикреплении крестьян профессора Дьяконова. В статьях о древностях землевладения, напечатанных в "Журнале Министерства народного просвещения", я разбираю его мнение. Этот разбор войдет в III т. "Древностей".

IV. Изгои

Слово изгой встречается в ст. 1 древнейших кратких и пространных списков Русской правды. Установляя размер вознаграждения за убийство, Правда назначает 40 гривен за голову русина, гридина, купчины, ябетника, мечника, изгоя и словенина. Отсюда такой вывод: изгоями называется некоторый класс людей, который с точки зрения уголовного права ничем не отличается от остального населения и приравнен даже к служилым людям, каковы: гриди и мечники.

Другое известие об изгоях находим в Церковном уставе новгородского князя Всеволода (1125 - 1136), где читаем:

"А се церковныа люди: игумен, игуменьа, поп, диакон и дети их; а кто в крылосе: попадья, чернец, черница, проскурница, паломник, свещегас, стороник, слепец, хромец, вдовица, пущеник, задушный человек; изгои трои: попов сын, грамоте не умеет, холоп, ис холопьства выкупится, купец одолжает; а се и четвертое изгойство и к себе приложим: аще князь осиротеет; монастыреве, болници, гостинници, странноприимници. То люди церковныа, богадельные.

Или митрополит или епископ, тыи ведают между ими суд или обиду или кому прикажут".

Из этого места следует, что есть несколько видов изгоев и что некоторые из них поставлены под особое покровительство церкви. Устав перечисляет четыре вида таких изгоев. Это перечисление дает возможность выяснить, кто именно разумелся в древнее время под изгоями.

Все четыре вида изгоев, отнесенных к церковным людям, имеют общий признак, соединяющий их в одну группу. Это бедные, жалкие люди, лишившиеся обыкновенных в их положении способов существования, а потому и нуждающиеся в особом покровительстве, которое и дает церковь. Что таков несостоятельный купец и неграмотный попов сын, не имеющий возможности продолжать деятельность своего отца, это совершенно ясно. В таком же положении и сирота-князь; чтобы убедиться в этом, надо только припомнить господствовавшую в княжеских отношениях беспощадную политику захватов, которая всего менее стеснялась правами князей-сирот. Но почему отнесен сюда и человек, выкупившийся из холопства? По-видимому, его положение не ухудшилось, а только улучшилось. С точки зрения права оно действительно улучшилось: холоп стал свободным. Но если взять положение вольноотпущенного с материальной стороны, оно, если и не всегда, то весьма обыкновенно ухудшалось при этом. Если господа брали большой выкуп за свободу, а это нередко случалось, то выкупившийся холоп оказывался без всяких средств существования.

Итак, изгой есть специальное наименование для людей, находящихся в бедственном положении. Отдельных видов таких людей может быть очень много. Всеволодов устав, перечислив три вида, прибавляет к ним еще четвертый, новый.

Но слово изгой может быть применено и вообще для обозначения низшего разряда людей, смердов, крестьян. Именно в таком смысле, кажется нам, употребляется оно иногда в княжеских жалованных грамотах. Князья, даря монастырям деревни и села, говорят, что они дарят их "со изгои" (Доп. к АИ. I. № 4. 1150). Это значит, что князь, одаряя монастырь своей землей, передает ему и те участки, которые сданы были крестьянам. С момента пожалования крестьяне сидят уже не на княжеской земле, а на монастырской и становятся, таким образом, в обязательные отношения к монастырю. В московских грамотах XIV века крестьяне называются не изгоями, а сиротами (АЭ. I. №№ 5, 7; Доп. к АИ. I. № 9). Этот новый термин очень близко передает смысл более старинного термина, изгои.

Что касается этимологии слова, то предлагаемое г-ном Микутским (Арх. ист.-юрид. свед. Т.П. Половина 2. 1854) сближение с латышским глаголом izi - иду, izgois - вышедший представляется нам весьма вероятным. Первоначально слово изгой могло обозначать выкупившихся холопов, как вышедших из холопства, а затем, по аналогии жалкого положения, могло быть перенесено на несостоятельного купца и неграмотного попова сына. Всеволодов же устав еще более распространяет область применения этого слова, прилагая его к сиротам-князьям.

Изгойством еще в XV веке назывался выкуп (или выход), платимый холопом господину при выходе на свободу. Духовенство проводило такую мысль: выкуп, получаемый господином за свободу раба, не должен превышать той суммы, за которую господин сам приобрел раба. В наставлении духовнику о принятии кающихся читаем:

"Иже кто выкупается на свободу, то толикоже дасть на собе, коликоже дано на нем" (Рус. ист. б-ка. VI. 843).

Брать больший выкуп - великий грех, за который виновного ожидают вечные муки. В помянутом наставлении указывается такой путь к вечному спасению.

"Да аще хощеши, чадо, быти в жизни вечней, то первое, укажю ти: отверзися пьяньства, а не питья; отверзися объяденья, а не яствы; отверзися блуда, а не законныя женитвы... А еже еси имал прежде сего наклады или иное кое неправдою добывал, ли клеветою, ли мьздою неправедною, ли грабленьем... тоже все неправедное именье взврати тем, чье то было; аще ли не тем, к убогим то сторицею отдавати, краденое - десятерицею... И се пакы горее всего емлющим изгойство на искупающихся от работы: не имут бо видети милости, не помиловавше равно себе сзданнаго рукою Божиею человека... Аще ли кто в неведении имал будет, ти хощеть избыти вечное мукы, да воротит опять тем, на нихже имал, и избудет вечныя мукы и жизни вечней причастник будет с всеми святыми" (842).

Первоначально, может быть, изгоями только и называли вышедших на волю холопов.

Сторонники родового быта и сторонники общины одинаково пользуются словом изгой для доказательства своих любимых теорий. И те, и другие согласны, что изгой означает существо, исключенное из союза, к которому он прежде принадлежал, а потому и умаленное в своих правах. Но у первых таким союзом является род; изгой же - существо, отреченное от рода. Причина - преступление или безрассудность, отвага. Такой выкинутый из рода должен сделаться преступником, разбойником, грешником. Таково мнение Калачова (Арх. ист. и практ. свед. I. 1850). Согласно с этим взглядом, вышеприведенное место "всего же есть горей изгойство взимати" он переводит так: "кто берет на себя изгойство, тот не тем поплатится"; тогда как оно значит: всего хуже брать выкуп.

У вторых изгой исключен из общины. Так у К.Аксакова. "Это был человек, - говорит он, - исключенный, или сам исключивший себя из общины или сословия" (Поли. собр. соч. I. C. 38).

Все это только догадки. По историческим же памятникам, изгой не имеет никакого отношения ни к роду, ни к общине; он не преступник и в правах не умален; наоборот, он поставлен под особое покровительство церкви, как человек бедный, жалкий.

V. Численные люди, ордынцы и делюи

Упоминания источников о числяках, ордынцах и делюях так кратки и отрывочны, что не представляется возможности составить себе о них полное представление.

Есть основание думать, что эти разряды людей составляют след наших сношений с Ордой; исчезли же они с прекращением зависимости Московского государства от татар.

Упоминания о них находим в духовных грамотах и договорах князей Московского дома с XIV и по начало XVI века.

Завещание Великого князя Василия Дмитриевича (1410) дает возможность выяснить, где именно жили численные люди. В этом завещании читаем:

"А переменит Бог Орду... и дети мои что возмут дани на Московских станех и на городе на Москве и на численых людех, и дети мои возмут свою треть дани московские и численых людей, а поделятся дети мои с матерью вси ровно по частям; а который мой сын возмет дань в своем уделе, и та дань тому и есть..."

Из предшествующего мы знаем, что потомки Калиты имели свои особые уделы, а кроме того, участие в общем владении городом Москвой с уездом. Доходы с этого общего владения распределялись между ними, смотря по мере участия каждого из них в этом владении. Детям Василия Дмитриевича в численных людях принадлежит одна треть, как и на Москве. Отсюда следует, что численные люди сидят не во всех московских землях, а только в уезде города Москвы, состоявшем в общем владении наследников Калиты.

В этом же смысле говорится о численных людях и в завещании Калиты, но очень коротко:

"А числьныи люди ведают сынове мои собча, а блюдуть вси с одиного".

Т.е. числяки, как и Москва, в общем владении.

При Великом князе Иване Васильевиче владение городом Москвой с уездом соединяется в его руках; к порядку, установленному Калитой, он более не возвращается и отказывает своему старшему сыну:

"Город Москву с волостьми, и с путми, и з станы, и з селы, и з дворы городцкими со всеми, и з слободами.....да числяки и ордынцы; а мои дети: Юрьи, Дмитрей, Семен, Андрей у моего сына Василия, а у своего брата у старейшаго, в числяки и в ординцы не вступаются ни во что". Затем идут другие отказы в городе же Москве, а потом - отказы в других городах, но там числяки не упоминаются.

Из этого завещания совершенно ясно, что не только числяки, но и ордынцы живут не по всей московской территории, а в самой Москве и в Московском уезде. Отказывая их старшему сыну, великий князь делает особую оговорку, чтобы младшие в них не вступались. Так как после Калиты, в течение длинного промежутка лет, числяки состояли в общем владении сыновей Великого князя Московского, и этот порядок был уже стариной, то такая оговорка очень понятна. Это была новость, ее надо было закрепить.

Из других грамот того же князя мы могли бы привести и самые названия деревень, в которых жили числяки и ордынцы. Разделив свои владения между всеми сыновьями, великий князь велел составить описание границ их уделов. Вот в этом-то описании между пограничными деревнями и названы деревни числяков (Рум. собр. I. №№ 140 и 141). Некоторые из таких деревень, при проведении границ между владениями старшего сына и младших сыновей, оказывались иногда в пределах владений младших сыновей. О них делалась такая оговорка:

"И тем числяным людям и ордынцем тягль тянути всякую по старине с числяки и с ордынцы к сыну моему, к Василью; а сыну моему, Юрию, в те числяные земли и в ордынские не вступатися ни чем".

Это место дает основание к новым выводам.

В предшествующем перечислении пограничных деревень упоминаются деревни численные, но ни одной ордынской, а в заключение появляются и ордынские земли. Из этого следует, что ордынцы живут в одних деревнях с числяками и что ордынцы только иное наименование тех же числяков.

Далее. На числяках и ордынцах лежит особое тягло, которое они тянут к городу Москве; этим они и отличаются от других тяглых людей. Для обеспечения этого тягла они наделены княжескими землями, а потому к ним применяются и те правила, которые существовали для сидевших на таких землях. Об этом речь будет позднее, частью в отделе о крестьянах, частью в отделе о землевладении. Теперь же ограничимся указанием только на то, что князья договаривались не покупать земель численных людей, как они договаривались не покупать земель черных людей. В договоре Дмитрия Донского с Владимиром Андреевичем читаем:

"А численых людей блюсти ны с одиного; а земель их не купите" (Рум. собр. I. № 33. 1388).

Численные люди несли тягло, а потому, как и другие тяглые, не могли поступать на службу к князьям. В договоре тех же князей читаем:

"А который слуги потягли к дворьскому, а черный люди к сотником, тых ны в службу не приимати, но блюсти ны их с одиного; такоже и численых людей" (№27. 1362).

Возникает вопрос, что это за особое тягло, лежавшее на числяках и ордынцах? В московских памятниках нам не случилось встретить никаких данных для ответа на этот вопрос. Только наименование числяков ордынцами наводит на мысль, что тягло их имело какое-то отношение к Орде. Москва была в постоянных сношениях с Ордой, уполномоченные ордынского хана имели постоянное пребывание в Московском Кремле. Отсюда возникала масса самых разнообразных потребностей, которые надо было удовлетворять. Численные люди и ордынцы, по всей вероятности, и предназначались для этого, в этом и состояло их особое тягло.

Ту же роль играли и делюи (вар. делюи). Думаем так потому, что они упоминаются наряду с ордынцами:

"А что наши ординци и делюи, а тем знати своя служба, како было при наших отцех", - читаем в договоре Дмитрия Донского с братом, Владимиром (№ 27. 1362).

Нечто подобное, вызванное отношениями к татарам, было и в Рязанском княжестве. Мы встречаем там особый разряд людей, обложенных повинностями в пользу татарских послов. Они носят наименование то "кладежных людей" (вероятно, потому, что были положены в число), то просто "тяглых, кои послов кормят" (Рум. собр. I. № 127. 1496).

Позднейшее указание на существование числяков и ордынцев находим в известии Александро-Невской летописи об учреждении опричнины. Перечисляя города, волости и станы, которые государь повелел взять на свой обиход, летописец упоминает "числяков и ордынския деревни".

Рейц выводит численных людей из первой татарской переписи и думает, что с того времени, как московские вел. князья перестали допускать татар к возобновлению переписи, наименование "численые люди" стало относиться к людям старого татарского счисления. Это люди, попавшие в последнюю татарскую перепись; они были обложены татарской данью и, может быть, освобождены от других повинностей (§ 37 пр. 3). В 1890 г. я присоединился к этому мнению, но теперь должен отступить от него. Численных людей, кроме Московского уезда, я встретил только в двух станах Переяславского, а потому они и не могут составлять остатка татарской переписи, которая должна была обнимать все местности. Численные люди в Переяславском уезде находились всего в двух станах и были отказаны Великим князем Василием Васильевичем его жене в 1462 г. (Рум. собр. I. № 86 - 87).

Карамзин считает ордынцев татарами, поселившимися в России; Соловьев - русскими пленниками, выкупленными в Орде и поселенными на княжеских землях; делюев Соловьев считает ремесленными людьми, поселенными тоже на княжеских землях (IV. 145. 245). Это только догадки.

VI. Закладни

Закладни (то же - закладники, закладчики и закладные люди) представляют чрезвычайно характерное явление нашей древности. Они сближают Новгород Великий XIII века с Московским государством XVII и бросают яркий свет на общественный быт нашей старины. Утверждаем это, несмотря на то, что памятники говорят о закладниках очень немного; свидетельства их можно назвать бедными. Они не только не определяют юридического положения закладня, но в них редко встречаются даже указания на занятия людей этого рода. Закладень представляется людям XIII, XIV, XV, XVI и XVII веков понятием столь ясным и всем известным, что они не находят нужным объяснять, что это такое. Все памятники, от XIII века начиная и до конца XVII, употребляют это не совсем ясное для нас выражение всегда при одних и тех же обстоятельствах и при одних и тех же условиях. Они говорят о закладнях как о явлении запрещенном: за-кладней не должно быть, никто не должен их держать; у кого они есть, тот должен их отпустить, и они должны возвратиться в прежнее место своего жительства. Запрещение принимать закладников находим в древнейшей дошедшей до нас договорной грамоте тверского князя Ярослава с Новгородом от 1265 г. и такое же запрещение читаем в наказе казанскому воеводе, окольничему князю Львову, от 1697 г.

Причина таких запрещений также одна и та же, как в XIII веке в Новгороде, так и в конце XVII века в государстве Московском. Закладни вышли из тягла, стали жить за людьми разных чинов, перестали платить подати; вот в чем беда. Они должны нести повинности, а потому и должны вернуться к своему тяглу, в свой потуг.

Москва XVII века жалуется на те же неудобства, на которые Новгород Великий жаловался еще в XIII; Москва накануне реформ Петра Великого больна тем же, чем страдал и Новгород на заре нашей истории; ХШ век сходится с XVII, у них одна и та же забота, и это после того, как московские государи переделали всю старую Русь на новую, Московскую!

Что же такое закладники? Это всегда было не очень ясно, а в последнее время сделалось очень спорным.

Чтобы ответить на поставленный вопрос, приведем в порядке времени все известные нам места памятников, в которых речь идет о закладнях. Они разъяснят нам этот вопрос гораздо лучше, чем все до сих пор сказанное о нем в нашей литературе. Выписок будет много, но нельзя знать древности, не зная памятников.

В договорах Новгорода с князем Ярославом Тверским читаем:

"А из Бежиць, княже, людий не выводите в свою землю, ни из иной волости Новогородской; ни грамот им даяти, ни закладников примати, ни княгыни твоей, ни бояром, ни дворяном твоим, ни смерда, ни купцины" (Рум. собр. I. № I. 1265).

В другой грамоте с тем же князем находим еще такое пояснение:

"А что закладников за Гюргом на Торожку или за тобою, или за княгинею, или за мужи твоими, кто купец, тот в сто, а кто смерд, тот потягнет в свой погост, тако пошло в Новегороде, отпусти всех проць" (№ 3. 1270).

Сын этого Ярослава, Михаил, в своей грамоте говорит:

"А кто будет закладень позорвал ко мне, а жива в Новгородьской волости, тех всех отступился есмь Новугороду" (№ 4. 1295).

В договоре с тем же князем:

"А что сел или людий Новгородьских в сю замятию заложилося за князя, и за княгиню, или за дети, или за бояры, или села кто купил; куны иму имати, а села к Иову-городу" (№ 12. 1317).

Такие же условия о недержании закладней находим и в договорах московских князей с удельными московскими и с Великими князьями Тверскими. Московский Великий князь Иван Васильевич обязывает тверского:

"А закладней, брате, в нашей отчине, в Великом княжении в Московском и в Новгороде, не держат и" (№89. 1462).

Царь Иван Васильевич в 1553 г. обязывает старицкого удельного князя:

"Сел в его государствах не купить, ни закладней не держать" (№ 167).

Новгородский термин переходит в московские памятники и совершенно с тем же значением доживает до времен Ивана Грозного. Но при том же царе встречаем и новый термин. В приговорной грамоте всего духовного чина о монастырских вотчинах читаем:

"А кто после сего уложенья купит землю в которой монастырь или закладня учнет за собой которой монастырь держати, и те земли имати на государя безденежно; а которые ныне закладни за митрополитом, и за владыками, и за монастыри, и те земли поимати на государя..."

Здесь закладнем назван не человек, а заложенная земля. А далее говорится о закладнях-людях, которые названы закладчиками:

"И в закладчикех за собою торговых людей, с которых идут царские дани..., не держать" (№ 202. 1584).

Борьба с закладничеством, о которой свидетельствуют новгородские договоры XIII века, началась, конечно, не в 1265 г.; в этом году порядки, которых желательно было достигнуть приведенными запрещениями, составляли новгородскую старину; они могут, следовательно, восходить к XII веку и далее. Но уничтожить нарушения этого порядка не удалось, и закладничество переходит в XIV, XV и XVI века. Оно составляет такую же язву Москвы, каковой было в Новгороде. Надо думать, оно имело глубокие корни в народной жизни.

Смутное время, которое Москва переживала в конце XVI и в начале XVII века, - время слабости правительственной власти, должно было благоприятствовать развитию закладничества. Постоянные войны и грабеж мирных жителей опустошили города и селения, тяглые люди уходили из рук и глаз правительства. В XVII век Московское государство вступило преобразованным. Оно объединилось, служилые люди из вольных стали обязанными, крестьяне прикреплены к месту; тягло, хорошо известное XIII веку и более отдаленной древности, в Москве осложнилось в чрезвычайно разнообразных формах. Это могло создать для тяглых людей новые поводы уклонения от тягла, а для правительства - новые приемы в борьбе с закладничеством. Мы встречаемся теперь с этим злом не в княжеских договорах, а в памятниках, относящихся к внутреннему управлению. Внутренние меры борьбы с закладничеством могли быть принимаемы и ранее. В договорах воспрещается иметь закладников не только чужим князьям, но и их боярам. Это мера государственная, имеющая целью обеспечить правильное поступление повинностей; а потому нет основания думать, что свои бояре имели право нарушать интересы своего же государства. Но эти древнейшие распоряжения до нас не дошли. От Новгорода мы имеем только одно такое распоряжение, и то от XV века. Оно находится в грамоте на черный бор. Около половины XV века Великий князь Московский, Василий Васильевич, потребовал с новгородцев дани по новой гривне с сохи. Новгородцы, обсудив этот запрос на вече, решили дать великому князю по гривне с сохи. При этом пришлось указать, что такое соха в Новгороде и кто должен платить. Вот в грамоте о сборе этой дани, между прочим, и говорится:

"А кто поверга свой двор, а вбежит в боярьский двор, а изобличат, на том взяти вины вдвое за соху" (АЭ. I. № 32).

Термин "закладник" здесь не употреблен, но, очевидно, дело идет о нем. Человек, долженствующий уплатить гривну с сохи, бросает свой двор и поселяется во дворе боярина, чтобы не платить дани. В наказание с него взыскивают двойную дань. В Новгороде закладничество не только было запрещено, но закладчики подвергались и штрафу за это.

От московского времени сохранилось довольно много таких правительственных распоряжений о закладчиках.

В 1619 г. "великий государь, царь и Великий князь Михаил Федорович всея Русии, с отцом своим и богомольцем, Святейшим Патриархом Филаретом Никитичем Московским и всея Русии, и с митрополиты, и с архиепископы, и с епископы, и со всем освященным собором, и с бояры, и с окольничими, и с думными людьми, и со всеми людьми Московскаго государства, учиня собор, о всех статьях говорили, как бы то исправить и земля устроить". Результатом этого соборного совещания была посылка послов и дозорщиков во все разоренные города с тем, чтобы они описали, что от разоренья запустело, сколько с каких городов положено по окладу доходов денежных и хлебных, сколько их в приходе и расходе, сколько в доимке, чтобы они сыскали про злоупотребления сильных людей и т.д. К нам дошло несколько грамот, последовавших во исполнение этого соборного определения. В одной из них по интересующему нас вопросу сказано:

"А которые посадские и уездные люди заложились за митрополитов и за весь Освященный собор, и за монастыри, и за бояр, и за окольничих, и за всяких чинов людей, и тем закладникам всем указали есмя быть попрежнему, где кто был наперед сего, а на тех людех за кем они жили, приговорили есмя со всеми людьми, сыскав и счетчи, доправить всякия наши подати за прошлые годы. А из за кого и скольких людей из закладов возьмете, и сколько на ком за прошлые года наших податей доправите, и вы бы о том отписали именно тотчас" (Рум. собр. III. № 47. 1619; АЭ. III. № 105. 1619).

Здесь не только повторяется старое запрещение принимать закладников, но предписывается еще взыскание с виновных царских податей за все то время, в течение которого они держали закладников.

В возродившейся после Смутного времени Москве борьба с уходящими из тягла нисколько не сделалась легче, а потому предписания о невыходе повторяются из года в год. Приведем некоторые, наиболее характерные.

В 1623 г. разбежались устюженцы, посадские люди, покинув свои тяглые дворы. Царская грамота предписывает проведывать, куда они сбежали, и брать их в посад от тех, за кем окажутся "во крестьянех или в закладчиках" (АЭ. III. №141).

В 1630 г. чердынские каменщики, кирпичники и гончары, избываючи государева тягла и нехотя каменных и кирпичных дел делать, вышли с посаду и живут в монастырских слободах и на церковных землях в закладниках. Им велено быть готовыми "к нашим каменным делам" (АЭ. III. № 188).

Особенно любопытна царская грамота суздальскому воеводе, Г.А.Вельяминову, от 1636 г. В ней находим новые сведения о закладниках.

"В нынешнем в 147 году сентября в 12 день, - пишет царь, - указали мы боярину нашему, князю П.А.Репнину, да дьяку нашему, М.Грязеву, сыскивать в Москве и в городах... закладчиков и в черных сотнях, и в слободах, и в городех тяглых людей, которые вышли с московскаго разоренья, как мы, великий государь, воцарились: которые тяглые люди при нас в тягле были, или у тяглых людей сидельцы или наймиты, а сидели в лавках и торговали от них, а объявятся на них у кого какия кабалы или иныя какия крепости с 121 года и по ся место или у кого во крестьянстве и в писцовых книгах те тяглые люди написаны, и те люди по тем крепостям тем людем не крепки; указали мы тех людей имать за нас на их тяглые дворы, где кто живал" (АЭ. III. № 279).

Из той же царской грамоты узнаем, что тяглые люди уходят не только к людям всякого чина в закладчики, в крестьяне и дворники, но и на государеву службу в затинщики, в воротники, в стрельцы, в пушкари и в казенные плотники. Происходит, таким образом, самое разнообразное перемещение тягла. Тяглые люди или вовсе уходят от тягла, садясь, например, на льготные земли, или переходят в другое тягло, которое им больше нравится.

Предписания правительства с каждым годом делаются решительнее и настойчивее. В грамоте уфимскому воеводе от 1640 г. читаем:

"Во прошлом во 148 году писано к тебе, и велено... которые люди живут в закладех у всяких чинов людей, велеть им жить в тягле..., а денег по кабалам и по закладным и по всяким крепостям заимщиком платить не велеть, и истцом в тех деньгах отказывать, и крепости всякия на закладных людей у истцов взять в нашу казну для того, чтобы впредь никто никаких людей в заклады ни по каким крепостям не имал..."(АИ. III. №213).

Кто дал закладчику деньги, теряет эти деньги; у него нет иска по долговым обязательствам, которыми он укрепил себе закладника.

Давать деньги закладникам по кабалам, по закладным и по всяким крепостям могли, конечно, только богатые люди; только у них и могли быть закладчики. Люди бедные, которые сами были в тягле непосредственно или их крестьяне, несли от закладничества только убытки. Лежащее на них или на их крестьянах тягло, от выхода в закладчики, становилось тяжелее, ибо распределялось на меньшее число людей. Вот почему правительство и от них получает челобитья о воспрещении закладничества. В октябре 1648 г. с таким челобитьем обратились к царю: стольники, стряпчие, дворяне московские и городовые, дети боярские, гости, люди гостинной, суконной и черной сотен и слобод, городовые и посадские люди. Их челобитье имеет некоторый особый интерес вот в каком отношении. И дворяне, и посадские люди в своем челобитьи говорят, что при прежних государях, при царе Иване Васильевиче и при сыне его, Федоре, во всем Московском государстве закладчиков никто не держал. Что бы это значило? Трудно допустить, чтобы московские люди половины XVII века не знали, что закладчики были и при царе Иване и всегда. Надо думать, что в их устах это своего рода аргумент против закладничества. Они этим хотят сказать: это не старина, а новшество, а потому они и надеются, что государь уничтожит закладничество (АЭ. IV. №№ 32 и 36).

В этом челобитьи дворян и городовых людей находим новые подробности о положении закладчиков. Они называют их "заступными людьми". Закладчики закладываются за больших людей для своей "легости". Они живут в крестьянах, бобылях, холопах. В Нижнем Новгороде на посаде в одной Благовещечской слободе за патриархом торговых и ремесленных людей, сверх писцовых книг, было больше 600 человек, которые в ту слободу сошлись из разных городов и поселились для своего промысла и легости. Со своих промыслов эти заступные люди государевых податей не платят и служб не служат, живут всегда во льготе, и на Москве и в городах от них чинится смятение и междоусобие и ссоры большие. Из того же документа узнаем, что в закладчики - записываются, т.е. поступают по записи (долговой, по кабале и иной крепости).

В Уложение, составленное при участии этих выборных челобитчиков, внесены две весьма решительных статьи о закладчиках. В них виден след всей предшествовавшей практики XVII века. Всех закладчиков предписывается взять за государя и "впредь им ни за кого в закладчики не записываться и ни чьими крестьянами или людьми не называться". Это старое, а вот новое: закладничество воспрещено под страхом наказания. Кто вновь заложится, подлежит кнуту и ссылке в Сибирь на житье, кто примет закладника, подлежит великой опале, а земли его, где закладчики учнут жить, отбираются на государя. А затем идет опять старое: если принявший закладника станет бить челом по кабалам или по записям о заемных долгах или о ссуде, выданной закладчику, иска не давать и крепости отбирать (XIX. 13, 18).

Это уже общий закон, и очень строгий и решительный. Но и он не истребил закладничества. Из наказа казанскому воеводе, окольничему князю Львову, от 1697 г., узнаем, что предписание Уложения нарушается и что в Казани есть пришлые люди, которые живут в закладчиках в самом конце XVII века. По отношению к ним повторяются статьи Уложения о возвращении в тягло, а в случае нового закладничества - о наказании кнутом. На будущее же время приказано: "В Казани учинить заказ крепкий и бирючом кликать по многие дни, чтобы казанские люди всяких чинов людей ни в каких долгех в заклад к себе не имали и ни в какия крепости не писали ни которыми делы. А буде кто учнет всяких чинов людей в какия закладныя крепости или в кабалы или в иныя какия крепости писать, и тех, и их жен, и детей в заклад к себе имать, и тем людем, кто так учинит, за то от великаго государя быть в смертной казни".

В Уложении за прием закладней назначена великая опала и конфискация земель, здесь смертная казнь. Но это, конечно, только угроза. К казанским нарушителям закона не применено даже постановление Уложения. Казанские закладники 1697 г., конечно, новые, а не те, которые были до Уложения, а потому они подлежали кнуту и ссылке в Сибирь, а их только водворяют в тягло. Кто их принимал, подлежал великой опале и конфискации земель, а с них велено взыскать только прогульные подати. Можно подумать, что в Казани Уложение вовсе не было обнародовано и силы закона там не получило. Буква закона очень строга, практика очень мягка. Правительство более пугает наказанием, чем наказывает на самом деле.

Таковы свидетельства памятников о закладчиках. При всей их краткости и односторонности они дают достаточный материал для разъяснения дела и совершенно подтверждают высказанное нами в начале статьи мнение о закладничестве: это состояние запрещенное, запрещенное потому, что закладники выходят из тягла и не несут повинностей. Закладничество, следовательно, стоит в самой тесной связи с древней системой обложения и может быть вполне понятно только при совершенном ее разъяснении. Оно сопутствует ей в течение целых четырех веков, постоянно нарушая интересы фиска: никаким усилиям правительства не удается истребить закладничество. Когда же оно исчезло? Оно исчезло с полным преобразованием старой системы обложения, с введением подушной подати Петром Великим.

До сих пор мы наблюдали лишь отрицательную сторону закладничества. Мы знаем только, что оно выводит из тягла, а потому оно и запрещено. Но что оно такое само по себе и почему выводит из тягла? Приведенные документы дают и на эти вопросы достаточно ясный ответ.

Закладчики суть заемщики, и живут они не в сотнях и потугах, а за своими кредиторами по кабалам, по закладным, по записям о займах и о ссудах, и по всяким крепостям, в их дворах, а не в своих собственных. Они бросили свое хозяйство и перешли на чужое.

Документы не ограничиваются каким-либо одним термином для указания задолженности закладчика, а употребляют все возможные, да и это не всегда оказывается достаточным, а потому в конце перечисления прибавляют еще "и по всяким крепостям". Это понятно: способы задолженности могли быть чрезвычайно разнообразны, начиная от простой записи о ссуде и кончая закладом своей личности в обеспечение долга. В древних памятниках слово "закладень" безразлично употребляется как для обозначения заложенной земли, так и для обозначения человека*.

______________________

* Подобное нашему закладничеству явление встречаем и в Литве. В 1514 г. Великий князь Василий Иванович завоевал Смоленск и дал этому городу грамоту, в которой обещал держать смольнян по старине, как их держал Витовт и иные государи, по их утвержденным грамотам. В грамоте вел. князя читаем:
"А кто человека держит в деньгах, и он того человека судит сам, а окольнич